Рощин, разумеется, оказался тут же: он чуял откупоренную бутылку раньше, чем хлопала пробка. Со своей обстоятельностью добавил, что «клюква» на кортике — самый честный из орденов. Её видно, только когда обнажаешь оружие, а в деле уже не до хвастовства. Я впервые за тот длинный день засмеялся. Смех подхватили. Кто-то потребовал, чтобы новоиспечённый кавалер ставил, и я поставил; остатки рощинского ящика пошли по кругу. На четверть часа береговая ссылка, штаб, Ставров и вся бумажная война сделались далёкими, как чужая, давно минувшая зима.

А потом все разошлись, и кают-компания опустела. Я остался один на один с привинченным крестиком. И стал думать о том, чего в наградном листе не было и быть не могло.

В листе значились: ночь на двадцать седьмое января, когда мой плутонг встретил атаку по боевому расписанию; одиннадцатое февраля, брандеры; двадцать шестое, «Стерегущий». Всё настоящее, всё заслуженное. Дела, которые видели десятки глаз, — их можно сосчитать, вписать и наградить. А того дела, ради которого я, в сущности, и прожил эту зиму, в листе не было. Пустой протраленный квадрат, по которому в девять сорок три утра прошёл живой флагман. Нельзя наградить за катастрофу, которая не случилась. Нельзя вписать в наградной лист отсутствие воронки.

Не было в листе и двух имён, которые я искал первыми. Минный квартирмейстер Силантьев. Кочегар Дудка. Катер номер семь, утро тридцать первого, мина в трале при выборке банки. Они заплатили за пустой квадрат кровью, а в листе о них стояла сухая строка потерь: погибли при исполнении. Я выписал их фамилии и числа себе на отдельный листок — чтобы хоть в моей книжке они стояли не строкой убыли, а строкой счёта.

Обижен я не был, даже не удивлён: Макаров предупреждал ещё в марте, тем своим вечерним голосом, — благодарностей за непотонувшие корабли не объявляют. Я знал это умом. Другое дело — держать кортик в руке и чувствовать ладонью, как лёгок этот металл рядом с тем, чего нет в природе.

И ещё одно я понял, глядя на крестик. Справочник мой кончился окончательно. Умом я знал это с тридцать первого — теперь почувствовал телом. Прежде каждая дата, каждое имя, каждая осадка были деньгами в кармане, и я тратил их с расчётом. Теперь карман был пуст. Впереди лежала война, ни одной даты которой я не знал. Месяц назад такая пустота испугала бы. Сегодня она была почти удобна: пустые руки свободнее полных. Оставалось то, что остаётся у всех: голова, люди и время.

Я обтёр большим пальцем красную эмаль крестика. Холодная, гладкая, фабричная — равнодушная и к тому, за что её дали, и к тому, за что не дали. Этот крестик пойдёт со мной в новую войну. Будет тускнеть от соли, цепляться темляком за всё подряд и станет со временем просто частью кортика. Никто, глядя на него, не вычитает ни той январской ночи, ни пустого квадрата.