Так и надо. Ордена носят не для того, чтобы помнить: для памяти есть память, и стыдно сваливать её работу на железо. Я задвинул кортик в ножны. Сталь коротко щёлкнула об устье.

О времени я и вспомнил под вечер.

* * *

В госпиталь я пошёл, когда схлынул день. Без повода — чего прежде за собой не водил. К Вере Алексеевне я ездил всегда по делу, с папиросами или шашками, пряча отсутствие повода за поводом. В этот раз повода не было, и я его не искал.

Госпиталь жил своей войной — тихой, без залпов. Пахло карболкой, йодоформом и тем сладковатым, чего ни с чем не спутаешь и о чём в кают-компаниях не говорят. По коридору пронесли носилки под серой простынёй с проступившим тёмным пятном.

Где-то за стеной мерно стонал человек. Так стонут не от острой боли — от долгой, ставшей бытом. Сёстры в серых платьях двигались быстро и беззвучно, с той же дисциплиной, что у меня на мостике в бою. Только их бой не кончался никогда.

Я стоял у входа и чувствовал себя нелепо. Новенький крестик на кортике, целое, не пробитое тело — среди людей, которые собирали то, что мы разбивали.

Она вышла в коридор всё с той же интонацией старшего офицера, перед которой вытягивались санитары. Негромкая, ровная, в косынке — из-под неё только брови да усталые глаза. Двадцатый час собственной войны, не похожей на мою, но не легче.

— Вы не ранены, — сказала она вместо приветствия, оглядев меня быстро и профессионально, как осматривают поступающего. — И не с грузом. Зачем тогда?

Прежде я бы нашёлся: выставил бы папиросы, отшутился, перевёл бы в служебное. Сейчас я просто сказал правду:

— Низачем, Вера Алексеевна. Без повода. Я тут поднялся по службе, получил крестик. Мне жали руки, говорили хорошее. А под вечер выяснилось: человек, которому я хотел бы сказать про это просто так, без службы и без повода, у меня в Артуре ровно один. Вот я и пришёл. Сказать, что поднялся. И что под вечер вспомнил почему-то не про службу, а про вас.

Она молчала.

— У вас сегодня кто-то умер, — сказал я. Не вопросом. Под ровностью на её лице лежала особая усталость. Такой не даёт даже двадцатый час. Такую даёт только проигранный бой за чужую жизнь.

— Двое, — сказала она. — Один — матрос со «Страшного», его вытащили из воды живым, а он не дожил до утра. Так что день вы выбрали не самый удачный, лейтенант, рассказывать мне про крестики. — Она сказала это без упрёка — как сообщают пеленг. — А впрочем, заходите. Когда за день теряешь двоих, живой человек без дела при себе — это вроде форточки. Подышать.

Потом она привычным движением поправила сбившийся угол косынки. И заодно — криво висевшую рядом на гвозде ведомость, мимоходом, не глядя.