Дитерихс в первый же день потащил меня к аппаратам — показывать хозяйство, и показывал его так, как показывают невесту: вот, извольте видеть, прибор Обри выверен, вот курки, вот мины — он говорил «мои мины» — со свежей смазкой. Восторженность его меня сперва насторожила — восторженные на войне горят первыми, — но за восторгом обнаружилась хватка. Журналы велись образцово, расчёт у него работал молча и быстро, и кондуктор — тот самый пожилой, что в декабре стоял у аппарата, сложив руки, — поглядывал на своего мичмана со сдержанной гордостью мастера, у которого удался подмастерье.

Зарубину я в первый вечер передал чертёжик деда-механика. Молчаливый Зарубин развернул листок у свечи, долго смотрел, потом сказал первую при мне длинную фразу: «Это по питательной части… умно. Передайте Аристарху Саввичу — кланяюсь». И ушёл к себе в машину, и с того вечера у меня в машинном отделении был союзник, добытый чужим умом и одним листком бумаги. Дед-механик знал, что дарил.

Полсотни нижних чинов я принял за два дня — по фамилиям, по лицам, по ухваткам. Сигнальщик Жилин, мой знакомец по декабрьскому походу, встретил меня как родного и в первый же вечер, смущаясь, спросил, правда ли, что «вашбродь мину сеткой словили». Я подтвердил. К утру, по докладу Михеева, на нижней палубе ходила уже полная сага: и про сетку, и про тревоги, и про то, что новый вахтенный начальник «войну сосчитал наперёд по книжкам». Последнее было ближе к правде, чем хотелось бы, и я велел Михееву саги не множить. Михеев ответил «слушаюсь» с честными глазами, и к вечеру сага обогатилась эпизодом про японского фотографа.

Принимал я и бумажное хозяйство — вахтенные журналы, расписания, приказы по отряду, — и в этих бумагах нашёл то, чего не ждал: свою собственную тень. Схема ночной атаки «из мёртвой полосы заката», перерисованная чьей-то рукой с огарёвского журнала, лежала в папке приказов по отряду с пометкой «принять к руководству». Декабрьская наша с Огарёвым самодеятельность стала отрядным наставлением, пока я ходил по штабам. Дитерихс, увидев, что я разглядываю схему, доложил с гордостью: «По ней теперь все ходят. Называется — огарёвский заход». Огарёвский. Я мысленно поаплодировал судьбе: она расставляла авторство мудрее любого начальства — командиру наставление, и точка. Мне хватало барометра.

Жизнь на миноносце была устроена просто, как лом, и тяжела, как лом же. Спали не раздеваясь — не из готовности, из холода. Железо промерзало насквозь, и угольные печки в кубрике и командирской каюте грели как раз настолько, чтобы чернила не замерзали. Ели все одно и то же — офицерского стола на «соколах» не водилось, камбуз был один на всех, и борщ в нём был честный, флотский, с той разницей от полтавского, что есть его приходилось, упёршись коленом в переборку. Вахта на ходу в феврале — это сорок минут, после которых человек перестаёт чувствовать лицо, и смена, которая стоит её за тебя, пока ты отогреваешь руки о кружку, — это технология выживания, а не любезность. Михеев, к слову, в строевые вписался стремительно и через неделю был уже общий любимец: его дар появляться с горячим в самую нужную минуту на миноносце оценили выше всякой саги.