Седьмого ходили снова, дальше и дольше. На обратном пути, на рассвете, Жилин разглядел в туманной полосе у Ляотешаня силуэт — далёкий, двухтрубный, чужой. Японский истребитель-разведчик посмотрел на нас, мы посмотрели на него; сходиться не стал никто — у каждого было своё задание, — и он растворился в мгле, унося домой строчку донесения. Война на море в феврале была такой: долгие холодные ночи, секунды взаимных смотрин и счёт, который копится невидимо, как проценты.

Между выходами жили у стенки в Восточном бассейне, и я выучил расписание этой жизни наизусть: приёмка угля — чёрная работа всем экипажем, от которой потом сутки скрипит на зубах; переборка механизмов — Зарубин со своими в машине, по пояс в железе; послеобеденный час, когда команда чинит обмундирование и пишет письма, а Дитерихс вслух читает желающим «Новый край»; и вечерняя поверка с молитвой — на морозе, под звёздами, коротко. Я написал матери второе военное письмо: переведён на миноносец, чем горжусь; служба живая; кормят сытно. Про то, что «живая служба» на миноносцах этой войны означала в моих книгах, я писать не стал — те страницы я ей пересказывать не собирался вовсе.

Огарёв в этих выходах поглядывал на меня — сначала проверяюще, потом всё спокойнее. К концу недели он сказал после смены вахт, в каюте, греясь над кружкой:

— А вы переменились с декабря, Андрей Николаевич. В декабре вы были… — он поискал слово, — пассажиром с секретом. А теперь свой. Секрет, замечу, при вас остался, но он мне теперь как-то без надобности. — И, помолчав: — Это я к тому, что спрашивать не буду. А вот слушать буду. Вы ведь неспроста у меня про десятое-одиннадцатое число всё выспрашиваете. Что у нас десятого-одиннадцатого?

Вот за это я и любил миноносный народ: никаких подходов, никаких чаёв с лимоном. Прямой вопрос с прямого борта.

— Брандеры, Владимир Семёныч. — Имя-отчество Огарёва я к тому времени выговаривал уже без запинки. — Японцы попробуют закупорить проход. Старые пароходы, камень в трюмах, ночь. По моей арифметике — со дня на день. Точнее не скажу, врать не хочу.

— Арифметика. — Огарёв качнул кружкой. — А зачем им это, объясните? Проход и так «Ретвизаном» сужен. Лезть пароходами под батареи — это ж чистое самоубийство, на что они меняют пароходы и команды?

— На эскадру, Владимир Семёныч. Запрут проход — и наши броненосцы из игры вон, все разом, без единого выстрела. Тогда море их: вози десант куда хочешь, хоть в Бицзыво, хоть к самому Артуру. За такую ставку не жалко ни пароходов, ни команд. Я бы на их месте пробовал — и пробовал бы не раз.