— Не раз… — Огарёв допил, перевернул кружку донцем вверх, по-миноносному. — Утешили. Ладно. Считайте, что отряд предупреждён. Дозорным скажу, чтоб глядели за тихоходами: миноносец от парохода, бог даст, отличим.

* * *

Десятого вечером сошлись приметы — все разом, как сходятся к устью ручьи.

Первая пришла запиской от Векшина, с береговым катером. Катер этот — портовый, обшарпанный, со шкипером из отставных боцманов — оказался к тому времени нашей с ротмистром постоянной почтой: жандармское ведомство умело устраивать такие вещи без единой бумаги. Записка была обычного образца, карандашом: «Лодки без рыбы — есть. Четыре дня подряд, у самого входа, промер на закате. Двоих взяли тихо — при них лоты и записи глубин. Ваш счёт верен. В.»

При них лоты и записи глубин. Я перечитал это место дважды. Моя наводка месячной давности обернулась двумя задержанными с поличным — и обернулась бы пустым местом, не начни Векшин считать лодки. Машина из двух человек, не задающих друг другу вопросов, работала исправно.

К записке была приписка, отдельной строкой, и приписка эта стоила всей записки: «По соседнему ведомству шумят, что промеры — вздор и рыбацкие дрязги. Бумагу о вздоре подписал известный вам ценитель арифметики. Имейте в виду. В.» Ставров топил жандармскую сводку о промерах — теми же руками, какими в январе потрошил мой циркуляр. Логика его была мне теперь прозрачна: брандерная тревога, поднятая не его «отделением», была для него не предупреждением, а конкуренцией. Если пароходы придут и их отобьют без его участия — он проиграл; если придут и прорвутся — виноват будет кто угодно, только не автор бумаги о «рыбацких дрязгах»: такие бумаги умеют исчезать. Он снова страховался на обе стороны. Только теперь между его страховками стоял проход — единственный, на всю эскадру.

Вторая примета — от сигнальной станции: за внешним рейдом, на пределе видимости, весь день толклись дымы — не боевые, жидкие, пароходные. Третью принесло само море: к ночи оно стихло до маслянистой гладкости, луна садилась рано, и темнота после полуночи обещалась той самой — рабочей темнотой ночных предприятий, которую я выбирал бы и сам.

Я стоял на юте «Сторожевого» у минного аппарата, смотрел, как гаснет над Ляотешанем последняя полоса, и считал — последний раз за эти сутки, для верности. Пароходы у японцев собраны: дымы видели. Промеры сделаны: лодки сосчитаны, двое промерщиков сидят у Векшина. Погода заказана — вот она. Прецедент в их штабах изучен: Сантьяго-де-Куба, лейтенант Хобсон, «Мерримак», поперёк фарватера, шесть лет назад. Хобсону не удалось — пароход снесло течением, — но сама идея с тех пор лежала во всех морских журналах мира, разобранная по косточкам, и японцы читали те же журналы, что и мы. Только внимательнее.