— Я не за благодарностью считал, ваше превосходительство.

— Знаю. Потому и разговариваю с вами вечером, а не утром. — Он раскрыл трубочный кисет. — Утром я разговариваю с теми, кому нужно. Вечером — с теми, с кем интересно.

— Вопрос, который вам сегодня задаёт вся эскадра, я вам задавать не стану, — продолжал Макаров, набивая трубку. — Не потому, что мне не интересно. Потому, что я видел много офицеров, которые угадывали, и нескольких, которые считали. Угадавший назавтра ошибается, и о нём забывают. Считающий назавтра считает опять. Вы будете считать опять, Маринин. Приказ о вас выйдет на днях — Огарёву я уже сказал, он будет ругаться, и он прав. — Трубка раскурилась; дым пошёл к подволоку. — Идите спать, лейтенант. Сутки на отсып — потом ко мне. Война, видите ли, не кончилась. Она сегодня только начала быть интересной.

Уже на «Сторожевом», перед сном, я сделал последнее дело этого бесконечного дня: спустился к Зарубину и забрал из денежного ящика свои три письма. То есть два — третье я сжёг ещё тогда, двадцать девятого. Зарубин выдал конверты без единого слова, только глянул поверх очков со своей ревизорской проницательностью: ревизоры понимают про даты больше романистов. Письмо матери я порвал на восемь частей и выбросил в иллюминатор: такие письма нельзя хранить, они писаны на случай, которого больше нет, и держать их при себе значит держать дверь приоткрытой. Письмо Рощину со словом «спасибо» оставил: спасибо не устаревает. Слово, написанное рукой, которая не знала, доживёт ли до благодарности, стоило теперь дороже.

Михеев, стеливший койку, наблюдал эту почтовую операцию молча, а высказался, по своему обычаю, уже от двери, в порядке пожелания спокойной ночи:

— Я так понимаю, вашбродь, отстрелялись мы по главному-с. По глазам вижу: у вас нынче глаза, как у людей после Пасхи бывают. Разговеетесь когда — Жилин интересуется, можно ли уже здоровьем вашим не интересоваться каждые полчаса.

— Можно, Михеев. Передай Жилину: расход здоровья кончен, началась мирная жизнь.

— Ну, это вы хватили-с, — сказал он рассудительно и закрыл дверь.

Я вышел на палубу. Над гаванью стояла чистая, промытая вчерашним дождём ночь. Артур светился внизу спокойными огнями города, который ещё не знал, от чего его сегодня избавили, и не узнает никогда. На рейде перемигивались дежурные. Где-то у Тигрового, на камнях, остывало железо.

Расписание, по которому я прожил тридцать лет и одну зиму, кончилось сегодня в девять сорок три утра.

Справочник в моей голове ещё хранил тысячу полезных мелочей — калибры, фамилии, осадки, ветра, — но главная его страница, та, на которой расписана была вся эта война от первого дня до последнего корабля, с сегодняшнего дня годилась только на одно: на растопку. Макаров был жив, и каждое его следующее решение рождалось уже не в моих книгах, а в его седой, никем не предсказанной голове.