* * *

То, что открылось нам из-за мыса, я не забуду до конца обеих моих жизней.

Бухта была полна кораблей. Транспорты — десятки транспортов, грузные, высокобортные, облепленные баркасами, как туши мухами, — стояли на якорях вдоль всего берега, насколько хватал глаз в ночной мгле. Между ними сновали катера и шлюпки; на воде дрожали цепочки притушенных огней.

А у самой кромки прибоя угадывалось то, ради чего всё это пригнали через море. Люди. Тысячи людей. Армия сходила на чужой берег — пехота, лошади, орудия, повозки, — медленный муравьиный поток, переливающийся с воды на сушу. Мористее, между десантом и нами, лежали низкие силуэты боевых кораблей охранения.

Я по привычке считал. Транспортов за тридцать. Это не набег, не демонстрация. Это армия — корпус, два, — которую высаживают на Квантун, чтобы отрезать Артур от своих, обложить, задушить.

Чисел мой справочник не помнил. Но что это такое, я знал и так: вот она, «сухопутная блокада» из моих книг. Одиннадцать месяцев осады. Цзиньчжоу, Зелёные горы, форты, Высокая, голод. И в самом конце — сдача, которой не должно случиться, если я хоть чего-нибудь стою.

Охранение стояло со знанием дела: крейсера, истребители, выставленные ровно, заслоном — без генерального боя сквозь него не прошёл бы и весь наш флот. Японцы делали всё методично, без спешки и без суеты, как делают работу, в исходе которой не сомневаются. Высадить, прикрыть, обеспечить — и снова, ночь за ночью, пока на квантунский берег не сойдёт столько штыков, сколько нужно, чтобы взять Артур с тыла. Вот с этой методичностью нам и предстояло воевать.

— Силища, Андрей Николаевич, — выдохнул рядом Дитерихс, и в голосе его, мальчишеском, дрогнуло то самое, что дрогнуло в эту минуту во всех нас. — Куда ж их столько. Неужто не сбросить?

— Не сбросить, — сказал я. И сказал правду — ту, что знал без всякого справочника, одним взглядом на эту бухту. — Четырьмя миноносцами армию в море не спихнёшь, мичман. Тут флот нужен, весь, и днём, и под огнём их броненосцев. И то ещё надвое: сколько мы их утопим, столько они нам подвезут к утру. А наше дело сегодня другое. Сосчитать и донести. Считайте транспорты. Точно считайте. От нашего счёта зависит, как штаб станет думать о завтрашней войне.

Я считал и не мог насчитать края. Транспорты уходили за транспорты, дымы за дымы; за каждым силуэтом, который я заносил в счёт, открывался следующий.

Я смотрел, как с борта ближнего транспорта спускают по сходням лошадей. Лошади упирались, скользили на мокром настиле; их тянули под уздцы вниз, к качающимся баркасам. Следом сносили на руках вьюки и зарядные ящики. Буднично, по-крестьянски, под лошадиный храп и матерок.