Огонь открылся в начале двенадцатого, с сорока с лишним кабельтовых, и первые минуты были самым страшным, что я видел в обеих жизнях.

В той жизни я не был под огнём ни разу — учения, походы, дежурства, всё что угодно, но не это. Все мои знания о бое были книжными, и все мои представления о себе в бою — теоретическими. Три месяца я гнал от себя простой вопрос: а каков я окажусь, когда начнут стрелять в меня? Ответ пришёл вместе с первым накрытием, и ответ был никакой. На вопрос не осталось времени. Стало не до себя. Подозреваю, так он решается у большинства, у тех, кто потом не сочиняет мемуаров о своём бесстрашии.

Страшно было не из-за попаданий, а из-за всплесков. Двенадцатидюймовый всплеск встаёт у борта горой, белой, медленной, выше труб, и осыпается на палубу тоннами воды, и когда их встаёт четыре сразу, накрытием, кажется, что море встало на дыбы вокруг корабля. По «Полтаве» пристреливался кто-то из головных. Вода шла стеной. Осколки секли надстройки.

— Носовая башня — по головному! Прицел сорок два! — Голос Рощина с кормы, сорванный, весёлый, страшный. Батарея била залпами, башни — по готовности.

Я стоял на своём месте по боевому расписанию и делал свою работу: следил за падениями, корректировал, докладывал. Работа съедала страх, как топка съедает уголь: на полном ходу, без остатка. Дальномерщик рядом выкрикивал дистанции; они сокращались: Того шёл смело, ходко, наискось мимо крепости, выжимая из своего парада всё.

Дальше бой шёл валом, без отдельных событий — одна сплошная работа. Падения наши ложились сначала с недолётами: комендоры после ночи мазали, дистанция плыла. Я наводил порядок в той епархии, какая была моя: брал пристрелку залпами, осаживал горячку («не частить! по падению!»), гонял дальномерщиков, и постепенно, минуте к десятой, наша стрельба собралась — недолёты подтянулись, вилка сузилась, батарея заработала ровно, как на тех самых ночных учениях, ради которых всё затевалось. Со стороны, должно быть, это выглядело обыденно. Изнутри это было самое большое моё достижение за три месяца: корабль, который стрелял по противнику хуже всех в линии, теперь стрелял не хуже лучших.

По надстройкам дважды стегало осколками. Один снаряд — среднего калибра, шестидюймовый — лопнул о воду так близко, что водой накрыло кормовой мостик и Рощина на нём; он выплыл из этого душа с непередаваемым выражением лица и, говорят, сказал плутонгу нечто такое, от чего хохотала, под огнём, вся кормовая батарея. Что — мне потом передавали в шести вариантах, один другого непечатнее.