— Эк ведь, — сказал за спиной Лобов: он поднялся на ют будто бы по делу и стоял теперь рядом, глядя на уходящие дымы из-под руки. — Пришли, пострелял, ушли. Это что ж, вашбродь, и вся война?

— Нет, Ерофеич. Это она здоровается.

— Ну-ну. — Боцман пожевал губами. — Здоровкается она. А кошки-то у меня, между прочим, отпустило. Как ночью отгремело — так и отпустило. К чему бы?

— К тому, что ждать кончилось. Ждать, Ерофеич, всегда тяжелее.

Сорок минут. Весь бой — от первого залпа до последнего — занял сорок минут, и я знал это заранее, и всё равно стоял теперь, держась за поручень, с пустотой в ногах, как после десяти часов шторма. Сорок минут эскадренного боя стоят суток любой другой работы. Это я тоже теперь знал — не из книг.

Счёт предъявили к обеду, семафорами и катерами. Попадания были и у нас и у них; у нас — раненые на четырёх кораблях, убитые на двух. На «Полтаве» — трое раненых, тяжёлых нет. Корабли линии все на плаву, все на ходу, кроме ночных подранков. Того увёл свои шестнадцать вымпелов, не добив никого, — а пришёл добивать.

Я разбирал этот бой про себя весь день, по горячему, как разбирают его потом историки по холодному, — только у меня перед историками было преимущество очевидца и недостаток участника: очевидец видит всё, участник — свой сектор. Мой сектор сказал мне вот что. Стреляли мы лучше, чем я смел надеяться, и хуже, чем нужно для победы. Дальномеры врали на больших дистанциях безбожно — у японцев новее, и это не лечится учениями, это лечится заводами. Снаряды наши при падении почти не давали видимого разрыва — корректировать своё падение среди чужих всплесков было мукой; об этом я знал из книг целые главы, и теперь эти главы подтверждались у меня на глазах, всплеск за всплеском. Всё это предстояло как-то доносить наверх — теперь, после ночи и мины в сети, мои донесения читались бы иначе. Список тем для будущих записок я начал составлять прямо на мостике, между падениями.

По меркам всех будущих учебников — ничья. По меркам вчерашнего вечера, когда «войны не будет», — чудо устояния. По моим личным меркам — лучший исход из возможных: эскадра получила боевое крещение по сходной цене и не получила привычки к поражению. Привычка к поражению — вот что убивало её в моих книгах вернее снарядов, начиная с этого самого дня. Сегодня прививка не состоялась.

Было и ещё одно следствие, которое я понимал, кажется, один на всём рейде. Того ушёл к Эллиотам с новым знанием: внезапность истрачена, эскадра жива, гавань не заперта. Его план первого удара — самый выверенный, самый дорогой его план, готовившийся годами, — принёс ему три повреждённых русских корабля вместо трёх уничтоженных и ни одной решённой задачи. Теперь ему предстояло импровизировать: брандеры, минные банки, дальние блокады — весь тот арсенал второго выбора, который я знал по книгам. Но книги мои с этой ночи весили меньше: его второй выбор будет делаться против другой эскадры — не той, что в них описана. Мы оба, я и Того, входили в новую кампанию с устаревшими справочниками. Разница была в том, что я о своём знал.