Кают-компания в тот вечер гудела — устало, вполголоса, но гудела: первый бой разобрали по косточкам, как разбирают первую охоту. Штурман, в ноябре поминавший бумажные фонарики, теперь со знанием дела рассуждал о японской стрельбе — «кучно, господа, надо признать, кучно»; дед-механик принимал поздравления за пары, держался скромно и сиял; Глазов, у которого в бою выбило прислугу из подачи — без крови, контузило двоих, — впервые в жизни выпил залпом и сидел красный и взрослый. Я слушал, поддакивал, и про себя отмечал главное: никто не говорил «как же так». Говорили «как мы их в следующий раз». Грамматика победителей — пусть пока и по очкам.

Доктор к вечеру доложил о наших троих: у комендора с третьей сорокасемимиллиметровки осколок прошёл вдоль кости, не задев, — «дуракам и героям счастье», проворчал доктор, не уточняя, к какой категории относит раненого. Я спустился в лазарет на пять минут. Комендор — фамилия его была Сомов, и я записал её в книжку — встретил меня виноватым докладом, что «к среде заживёт и чтоб орудие никому». Рядом лежали двое с «Паллады», тихие. Пахло карболкой — тем самым запахом, который я слышал на святках сквозь хвою. Расписание исполнялось и в малом.

За ужином Лутонин объявил новости по эскадре. Сети приказано ставить всем — «по образцу учения, произведённого на эскадренном броненосце „Полтава“»; брандвахта усилена; миноносцам — ночное дежурство по новому расписанию. Эскадра училась — со скоростью, которой её не учили десять мирных лет. Война оказалась педагогом без конкурентов.

А после ужина Михеев подал мне пакет — твёрдый, штабной, с сургучом.

«Лейтенанту Маринину. Предписывается прибыть 29-го сего января к 10 часам утра в штаб эскадры».

Подписи под предписанием стояли две. Первая — флаг-капитана, по должности.

Вторая, «за начальника морского штаба наместника», — Ставрова.

Зачем лейтенанта с «Полтавы» зовут в штаб на третий день войны, в предписании не говорилось. За наградой так не зовут — наградные листы ходят сами. За разносом тоже — разнос спускается по команде. Так зовут, когда ты кому-то понадобился лично, и я даже догадывался, кому именно.

Я перечитал предписание трижды. Потом убрал руки за спину — старая привычка на новый случай — и прошёлся по каюте. Три шага туда. Три обратно.

Варианты? Награда — нет. Разнос — нет. Допрос — рано: Векшин молчит, а без Векшина моя «свидетельская точность» — кают-компанейская сплетня. Оставалось одно, самое ставровское: предложение. Какое — увидим послезавтра.

Я положил предписание под часы Буре, лёг и — впервые с ноября — уснул сразу, без счёта дней. Считать стало нечего. Расписание кончилось, война пришла, и завтра она у меня начиналась с самого интересного.