* * *

Сводки шли весь вечер. Семафором. Катерами. Слухами.

«Ретвизан» — на мели у косяка, разгружается для всплытия. Снимут. «Цесаревич» — крен выправлен, в гавань пойдёт со следующей водой. «Паллада» — пожар потушен; убитых пятеро, обожжённых десятки. «Новик» — пробоина выше ватерлинии; команда, говорят, ходит героями и уже сочинила про своё дело песню. Батареи — расход снарядов и ни одного попадания в ответ. Город — пёстро: пол-Артура ликует, пол-Артура пакует чемоданы.

Эскадра — жива. Это слово стояло за каждой строкой сводок, и его выговаривали по-разному: с удивлением, с гордостью, со страхом сглазить. Жива. Не разгромлена. Воюет.

А вечером пришла телеграмма из Чемульпо. Вернее — обрывок, через Шанхай, через третьи руки: «Варяг» и «Кореец» приняли бой с эскадрой Уриу. Крейсер затоплен командой, канонерка взорвана. Экипажи на нейтральных судах.

Кают-компания встретила это молчанием и поднятыми бокалами — за «Варяга», за Руднева, за то, что не спустили флага. Молчание держалось долго, и в нём каждый думал своё: кто про крейсер, который видел в Кронштадте, кто про знакомых офицеров, кто — про простую арифметику: на второй день войны список потерь флота открыли не мы. Рощин, сидевший рядом, наклонился ко мне и спросил тихо, без своего обычного тона:

— Андрюша. Чемульпо… оно ведь тоже было в твоей арифметике?

Я мог соврать. Я не стал.

— Было, Глеб.

Он наклонил голову, медленно, словно принимая груз на спину, и больше ни о чём не спрашивал. Только за «Варяга» пил стоя и до дна.

Я пил со всеми и молчал со всеми, и моё молчание весило больше: я знал про Чемульпо с ноября. Знал — и не сделал ничего, потому что сделать было нечего: не дотянуться лейтенанту с артурского рейда до кораблей в корейском порту, не докричаться, не дописаться. Я проигрывал этот бой в голове сто раз и сто раз приходил к одному. Эта страница переворачивается без меня.

Легче от этого не было. Из всех грузов попаданца этот оказался самым тяжёлым — не то, что изменил, а то, что не смог. Я записал его в ту графу, которую не показывают никому, и закрыл книжку.

Вечером я нашёл десять минут и написал матери — три строки карандашом, на колене: «Жив, здоров, корабль цел. Газетам верьте наполовину. Люблю и помню». Конверт ушёл с последним катером на берег, а я ещё посидел над книжкой, выводя итог первых суток войны — не для истории, для себя.

Эскадра жива. Подранки чинятся, проход свободен, люди злы и веселы той особой злостью первого устоявшего боя. «Полтава» — с миной на рострах и тремя ранеными, из которых все трое будут жить. Векшин где-то на берегу собирает свою жатву по шести адресам. Огарёв с отрядом — в ночном дежурстве по новому расписанию, и сегодня его аппараты заряжены уже на законном основании. Счёт первых суток был рабочим, и одно это меняло всю арифметику кампании.