— Артельное, — повторил флаг-капитан со вкусом и посмотрел на меня так, как смотрят на лотерейный билет с оторванным углом. — Ну-ну. Идите, артельщик.

Я уже понял эту механику: подписи на предписании было две, но содержание у предписания было одно, и ждало оно меня дальше по коридору.

* * *

Ставров занимал в штабе наместника угловую комнату — не кабинет, комнату, но угловую, с двумя окнами. Расположение этой комнаты говорило о её хозяине больше любой таблички. До двери наместника отсюда было двадцать шагов, и все двадцать по ковру.

— Андрей Николаевич. — Он поднялся навстречу, чего я не ждал. — Благодарю, что нашли время. Понимаю — третий день войны, у строевых офицеров его нет. Тем ценнее.

Перчаток в этот раз не было. Был чай — настоящий, с лимоном, в подстаканниках, — и был Ставров, который наливал его сам. Эта домашность была пристрелкой, и мы оба это знали.

Выглядел он, к слову, превосходно — куда лучше, чем при мирной жизни. Война шла Ставрову, как иным идёт траур: подбирала, подтягивала, придавала значительности. По коридорам штаба болтались люди с серыми лицами и красными глазами; Аркадий Петрович был свеж, выбрит до синевы и распространял вокруг себя спокойствие человека, чьи акции растут на любом рынке.

— Я читал ваше донесение о ночи на двадцать седьмое, — начал он, когда я отпил положенный глоток. — И донесение о бое двадцать седьмого. И, разумеется, я помню нашу беседу у орудия. Помните, что я вам говорил? Про правых раньше времени?

— Дословно, Аркадий Петрович.

— Так вот, я ошибся. — Он сказал это легко, без видимого усилия, и я впервые подумал, что он сильнее, чем я считал: люди его породы признают ошибки только тогда, когда покупают этим что-то подороже. — Вы оказались правы вовремя. Редчайший случай. Война началась через четыре дня после того, как ваши тревоги стали циркуляром, и через три — после того, как ваша сеть встала за борт. Будь вы правы на месяц раньше — вас бы съели. На месяц позже про вас бы забыли. А так… — он развёл руками, и жест вышел почти искренний, — так вы теперь самый осведомлённый лейтенант на этом театре. И у меня к вам дело.

Он сел напротив. Дальше он говорил минуты три, без пауз, как читают заранее написанное, — и это, я полагал, было заранее написано.

Смысл сводился к простому. При морском штабе наместника создаётся — уже создано, бумага подписана — отделение для сбора и разработки сведений о военных действиях: сводки, анализ, доклады наверх. Заводили его при наместнике и подчёркнуто помимо штаба командующего: адмиралу Алексееву нужна была своя, отдельная картина войны — не та, что докладывал флагман, который эту войну вёл. В этом, я понял сразу, и была половина смысла затеи — не столько знать, сколько знать помимо командующего. Делу нужны офицеры, умеющие, как он выразился, «читать войну до того, как она написана набело». Лейтенант Маринин с его «арифметикой» нужен этому делу, как никто. Должность — обер-офицера для поручений; производство в следующий чин — вопрос полугода; доступ — к данным, о которых строевой офицер может только мечтать; и влияние — настоящее, не палубное: бумаги отделения будет читать наместник, а через него Петербург. Жалованье, квартира в Новом городе, вестовой — об этом он упомянул скороговоркой, в самом конце, как упоминают мелочь, и правильно сделал: мелочью оно и было рядом с главным товаром, а главным товаром был доступ.