Я опустил трубу и оглядел свой корабль. Сеть убрана по-походному — Лутонин распорядился ещё до тревоги, на ходу с бородой не повоюешь. Расчёты у орудий, башни провёрнуты, дальномерщики на местах. Люди после бессонной ночи были серые, как палуба, и злые той правильной злостью, которая в бою лучше свежести. По палубе, между расчётами, прошёл с обходом Лобов — без всякого дела, просто прошёл, по-хозяйски оглядывая каждого, и после его прохода спины у людей делались ровнее. Михеев возник у мостика с фляга́ми горячего чая для дальномерщиков — опять никем не посланный, опять вовремя. Корабль был готов не по писаному: по-настоящему, всем своим многосотенным телом, от киля до клотика.

Лутонин на мостике распоряжался уборкой сети, когда я поднялся с докладом о готовности противоминной артиллерии — теперь уже смешной, мелкокалиберной заботы: на нас шли не миноносцы.

— Готовность приняли, — сказал он, не отрываясь от бинокля. — Андрей Николаевич, ваше место по расписанию — дальномерный пост и корректировка. Помнится, на учениях вы похвалялись, что умеете считать падения. Нынче утром похвальба будет проверена. — Он опустил бинокль, и я увидел, что он улыбается — сухо, зло, в первый раз с ночи. — Какая, однако, у нас с вами вышла насыщенная неделя учений.

Эскадра строилась к бою враскоряку, честно сказать, — какой строй у кораблей, половина которых стояла на якорях, а треть тыкалась подранками у мелей. Но она строилась. Сигналы с «Петропавловска» — старший на рейде распоряжался до возвращения Старка — шли разумные: линию вдоль берега, под прикрытие батарей, ход малый, бой на контркурсах. Кто-то там, на флагмане, в отсутствие начальства соображал быстро и правильно.

В тот раз этот бой эскадра приняла на якорях и шпрингах, полуготовая, с провалом в середине строя, где должны были стоять подбитые. В этот раз подбитых было столько же — но машина завелась на четверть часа раньше, и четверть часа на войне это валюта твёрже фунта.

Того выкатывался из-за горизонта неторопливо, парадно, в безупречном строю — шесть броненосцев, за ними броненосные крейсера Камимуры, — и шёл прямо на крепость, уверенный в том, что увидит: разгромленную, деморализованную эскадру, добиваемую у своих мелей.

Посмотрим, адмирал, что вы увидите.

* * *

Старка я увидел в самом начале боя — то есть увидел его катер: белая скорлупка шла от Тигрового к «Петропавловску» через воду, по которой уже гуляли всплески, и с мостиков половины эскадры за этой скорлупкой следили, я уверен, пристальнее, чем за неприятелем. Начальник эскадры поднимался по трапу флагмана под двенадцатидюймовыми перелётами — что бы я ни думал о его приказах, в личной храбрости этому поколению адмиралов отказать было нельзя. Беда их была не в храбрости, а в том, что храбрость они считали планом.