Мину подняли на свет в начале девятого.

Карцев разряжал её сам, в четыре руки с кондуктором, два часа, и когда вылез на палубу — мокрый, серый, со снятым ударником в руке, — сказал мне только одно, вполголоса, чтобы не слышала команда:

— Зарядное отделение боевое, взрыватель исправен. Осечки не было, Маринин. Была сеть. — Он посмотрел на ударник в своей ладони. — Шесть пудов пироксилина. Под носовой погреб. Я потом посчитаю, что бы от нас осталось, — а ты потом расскажешь, почему подал тот рапорт двадцать третьего, а не двадцать четвёртого. После войны.

— После войны, Жорж.

Очередь желающих отложить вопросы на «после войны» росла. Я надеялся дожить до этих ответов — и ещё не знал, что буду на них отвечать.

Она лежала на рострах — длинная, мокрая, с помятым зарядным отделением, с японскими клеймами на корпусе, — и к ней шли смотреть со всего корабля, по одному и группами, как ходят смотреть на гроб и на чудо разом. Уже была послана телеграмма в штаб. Уже сигналил флагман: «„Полтаве“ — донести обстоятельства». Уже, говорят, на «Петропавловске» кто-то из штабных, глядя на нашу сеть в бинокль, произнёс историческую фразу: «Однако учение-то, господа, вышло уместное».

Уместное учение. Три месяца чудачеств, паникёрства, рапортов под сукно и постановки на вид — всё это теперь лежало на рострах «Полтавы», вещественным доказательством в тридцать пудов, и каждый корабль эскадры мог рассмотреть его в подробностях. Спорить с миной не возьмётся ни один штаб в мире. Сегодня к вечеру сети будут ставить все, кто успеет. Завтра «учение „Полтавы“» войдёт в приказы. Послезавтра у него найдётся десять авторов, и Ставров, надо полагать, окажется первым из них.

Пусть. Эту бухгалтерию я переживу.

С берега, с утренним катером, пришла записка — без подписи, карандашом, почерк с прокуренным наклоном: «Не учение. Помню число. Иду по своим шести адресам — теперь можно. В.». Векшин начинал свою войну в то же утро, что и все, только список целей у него был готов с декабря. Я сжёг записку и подумал, что из всех союзников, собранных мной за эту зиму, жандарм оказался единственным, кому война развязала руки вместо того, чтобы их занять.

И ещё об одном сказало мне это утро, прямо и грубо, как говорят потери. На «Палладе» были убитые — их свезут на берег завтра, и список придёт по эскадре. В том списке будут люди, которых в моих книгах не было, и не будет тех, кто там был: ночь прошла иначе, смерть собрала другую жатву — меньшую, но другую. Я изменил счёт. Я не выбрал имена. С этим мне предстояло жить дальше — и лучше было выучить это сейчас, в первое утро, чем удивляться потом.