Полсажени. Вся моя трёхмесячная война, если мерить по карте, уместилась в эти полсажени. По карте — немного. По фарватеру — всё: в моих книгах севший в воротах «Ретвизан» на недели превратил выход в щель, и эскадра воевала по чужому лунному расписанию. Теперь горло оставалось проходимым. Что это будет стоить Того и его планам блокады, не понимал пока никто — кроме вахтенного начальника «Полтавы», который стоял на мостике и впервые за три месяца позволил себе три секунды чистой, беспримесной радости.

Дозорные миноносцы — «Бесстрашный» и «Расторопный» — примчались на рейд через четверть часа после первых взрывов, злые до бешенства: они разминулись с противником в темноте, в каких-то милях, и теперь рвались вдогон. Их не пустили. Правильно, что не пустили — в той каше свои перетопили бы своих, — но я представлял, что сейчас творится на их мостиках, и особенно на одном, сорванным хриплым голосом. Огарёв со своими боевыми зарядными отделениями простоял эту ночь в дозоре, в готовности, которой не выпало случая. На войне так бывает чаще всего. Готовишься ты, а стреляет сосед.

Я стоял на мостике, слушал доклады и сводил ночной баланс эскадры, как сводил его когда-то по книгам — только теперь цифры были тёплые, сегодняшние, пахнущие дымом.

Попадания — три, как и в тот раз: «Ретвизан», «Цесаревич», «Паллада». Тут история упёрлась, как упирается тяжёлый корабль: первая волна стреляла по кораблям, которые ещё не знали войны, по наводке, выверенной за недели, — её не мог отменить никакой попаданец со всеми его тревогами. Это следовало признать сразу и без торга: три месяца работы не отменили ни одного из трёх попаданий первого залпа. Самоуверенность — худший груз для человека в моём положении, и эта ночь сняла его с меня вовремя.

Но дальше пошли разницы, и каждую я знал наперечёт. «Цесаревич» получил в корму по касательной — глубже сидит, но кренился меньше и уже выправился: машины целы, в доке простоит недели, не месяцы. На «Палладе» пожар тушили, не дожидаясь приказов, потому что её старший офицер — спасибо севастопольскому пенсне и его кают-компанейским пересказам — с декабря гонял трюмно-пожарный дивизион. «Ретвизан» сидел на мели — но не в воротах, а у косяка. Четвёртая мина этой ночи висела у нас в сети. Пятой не было: одиночка, что в тот раз стрелял по «Баяну» без четверти час, на этот раз не дошёл до залпа — отвернул под огнём, который в тот раз по нему никто не успел открыть.

И люди. Я ещё не знал ночных цифр — их не знал никто, — но по всему выходило, что убитых этой ночью меньше, чем в моих книгах. Насколько меньше, мне предстояло узнать из утренних рапортов и носить потом в себе всю жизнь — единственному человеку на свете, способному сравнить оба счёта.