По лобовому стеклу зудел дождик — мелкий, колючий и упорный. Небо заволокло серыми тучами, и от этого всё вокруг казалось ещё более тусклым: листья кое-где уже пожухли, трава утратила прежнюю летнюю яркость, и пахло сыростью и надвигающейся осенью.

Фургон выкатился на широкую лесную поляну, и тут Ландер притормозил. На открытом месте, словно звери в засаде, стояли два чёрных внедорожника. Сверкающий лак кузовов, тонированные стёкла, хищные раскосые фары — всё это словно бы в упор и со снисхождением смотрело на его дряхлую колымагу.

Профессор вздохнул. Он, несмотря на всегдашнюю привычку к удобству, любил свой микроавтобус-фургон. Машина была старая, привезённая ещё из ГДР, в те годы, когда он сам был молодым, полным надежд и честолюбия советским учёным. Тогда этот фургон казался ему пропуском в свободную жизнь — пусть и скромную, но честную и приятную. С тех пор многое изменилось. Он не гнался за модой, не менял машину каждые три года, как коллеги. Сросся с этим фургоном, привык. И, как ни странно, он пригодился для его нынешней деятельности.

Ведь фургон был весьма вместительный. И в последнее время доктор наук перевозил там не оборудование, не реагенты, не архивы и бумаги с исследованиями, а то, что сам профессор в мыслях стал называть «товаром». Живой товар. Он и сам морщился от этого определения, но ничего поделать не мог. Инженер платил именно за то, чтобы этот «товар» проходил обработку и превращался в нечто иное, соответствующее его особым, эксклюзивным требованиям.

Фургон остановился. На поляне уже ждали четверо. Чужие силуэты замерли возле внедорожников, руки в карманах, позы расслабленные, но взгляд чувствовался даже на расстоянии — внимательный, холодный. Ландер заметил: водителей в машинах нет.

Профессор выключил зажигание. Дождевые капли мерно стучали по крыше, и от этого казалось, будто сердце фургона глухо и тревожно билось вместе с его собственным. Дверь одного из внедорожников распахнулась.

Навстречу Ландеру вышел человек.

— Это он, — тихо сказал сам себе профессор и опустил глаза, будто всё еще надеялся избежать встречи.

— Карл Рудольфович, — с некой вопросительной интонацией произнёс незнакомец, как будто в этом были сомнения. Теперь голос у него был совсем не металлический, а какой-то дребезжащий, неприятно высокий, будто с фальшивой нотой, которая цепляет слух.

Не брутальный, не грозный, но всё же именно эта интонация пробирала холодком.

«Неприятный голос, неприятный человек» — подумал Ландер.

— Добрый вечер, — натянуто улыбнулся профессор. — Удивлён вашим приездом.