Тем временем говорливый явно возвращался от телеги, нагибался, тянясь к моей ноге, очевидно с намереньем изгваздать меня маслом. Ну и получил носком сапога по наглому нагнувшемуся рылу. Взвыл, скрючился, а я, тем временем, вскочил, оглаживая хлыст без рукояти на поясе.

Второй, сомневающийся, отскочил, вскинул руки и имел вид «непричастного очевидца». Толстая бабища на телеге, полной какой-то аграрной продукции, таращила на меня глаза, краснела и явно набирала воздух: голосить собиралась, практически гарантированно.

— И кто вы такие, канальи, что столь пренагло решили обокрасть самого видома Потапыча⁈ — надменно рявкнул я.

— Пощади, твоя мило-о-о-о!!! — зачастил говорливый, отошедший от пинка и тут же получил хлыстом с оттяжкой по спине.

Тело в этом случае действовало на удивление органично, правда возникло несколько странностей, обдумывание которых я решил отложить на будущее. А вот эти пейзане (или купцы, чёрт их знает) были вполне нормальными людьми. Говорливый — с короткой бородкой с проседью, сомневающийся — с вислыми усищами до плеч. Он, как раз, шапку с себя стащил и поклонился в землю, молча. Ну и баба на телеге ничем не отличалась от тюков с продовольствием, ну кроме красной пухлощёкой физиономии поверх. Кстати, одеты совсем не в парусину, если исключить мех, сапоги и шапку — я в парусине выглядел победнее этих деятелей.

— Я задал вопрос, — негромко озвучил я, поигрывая кнутом.

— Столь я, ваша милость! — наконец, дошло до говорливого (через жопу всегда доходчивее доходит, педагогика гарантирует это), снявшего шапку, поклонившегося и почёсывающего спину. — Жинка моя, Гарна, — махнул он на надутую бабищу. — И свояк-подельник, Мысел, сталбыть. Перекупы мы, да вот нав попутал… Не лишайте живота, будьте ласковы! — натурально бухнулся этот Столь на колени.

— Ещё руки об вас марать, — хмыкнул я. — Так, за попытку кражи тебе, плетей, — треснул я Столя вполсилы. — Тебе — что татьбе не помешал, — вполсилы треснул я усатого. — И тебе, — зарядил я по бабище, начавшей издавать звук.

— А-а-а-а…. — гудела белугой она.

— А за компанию, — наставительно пояснил я. — И хватит с вас. А я…

А вот тут меня ждал облом. Я, будучи и вправду без средства передвижения, хотел запрячь этих торгашей везти меня в телеге. В ней поваляюсь, подумаю, перетрясу воспоминания — а то то ли неполные, то ли «не прижившиеся» толком. И над странностями подумаю, не «по жизни», а вот прямо сейчас нарисовавшимися. Но мне помешала очередная «странность», а именно: лошади, и без того косящие на меня выпученными глазами, при шаге к ним издали чуть ли не визг, шарахнувшись в сторону. Усатый молнией метнулся, ухватился за какой-то облучок или ещё какой-то аксессуар, но удерживал конятину не без труда. Впрочем, мне хватило двух шагов назад, чтобы лошади успокоились. Не совсем, поводили боками, дёргались, косили, но не убегали.