Читаю: «Маленькие боги на платье моей мамы, 1995 год». Для традиционной культуры орнамент, узоры на ткани, коврах и украшениях выступают носителями памяти, защиты и мировоззрения. Поэтому эту картину можно трактовать как детские фантазии, когда ребенок видит на узорах живых существ и они оживают, или символы памяти, которые передаются по женской линии, или же попытку найти сакральное в обычной вещи — мамином платье.
Я долго на неё смотрю, пытаясь разгадать. Рядом со мной встает мужчина, которого я чувствую физически.
Повернув голову, застываю, потому что это Тамерлан.
— Здравствуйте, Жанель.
— Это вы? — поняв, как глупо звучит, замолкаю, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Вспоминаю, что у него дома висит картина Лейлы Кулжан, которой я засмотрелась. Интересно, я всегда думала, что у него на уме только небо, самолеты и машины, а оказалось, всё совсем не так.
— Вы тоже любите современное искусство? — отвечает вопросом на вопрос.
— Да. В университете у меня был такой курс. Я не специалист, но немного разбираюсь, — вновь поворачиваюсь к полотну. — Но я смотрю на эту картину уже минут десять и всё никак не разгадаю. У меня всё время ещё мысль в голове играет, что в девяносто пятом мне было семь лет. Я жила тогда не здесь. Папа был консулом в Гонконге.
— А мне было двадцать, и я ещё учился. Столько воды утекло.
— Вы ностальгируете по молодости?
— Я больше скучаю по родителям, когда они были молоды и здоровы, — говорит он о бабушке и дедушке. — Но нет, у меня нет ностальгии по прошлому, и я не из тех, кто скажет: «А в наше время было лучше». Мне хорошо сейчас.
Мы одновременно поворачиваем друг к другу головы и смотрим всего пару секунд, после чего снова переключаемся на картину.
В голове уже совсем не «маленькие боги», а лицо мужчины с морщинами у глаз и сединой на висках. Ему пятьдесят один. Мне тридцать восемь. Разница ощутимая. Почему же меня так неудержимо тянет к нему? Почему каждый раз, когда он рядом, я перестаю думать о возрасте, о прошлом, о том, кто он мне и кто я ему?
— Пойдёмте, — он кивает в сторону другой картины. — Там тоже интересно.
Мы переходим к следующему полотну — абстракции с национальными мотивами. Тамерлан говорит о ней, и я слушаю, затаив дыхание. Он чувствует цвет, композицию, смысл.
Я ловлю себя на том, что мы стоим слишком близко, и я уже не замечаю людей вокруг, потому что он занял собой всё пространство.
— Вы здесь один? — спрашиваю я, хотя понимаю, что вопрос слишком личный.
Тамерлан качает головой.
— Батима приехала. Она хотела развеяться, а Касыма нет в городе.