Я свесился с кровати, прихватив на тумбочке кусок колбасы с бутерброда, который взял в столовой.

— Киса-киса-киса.

Я махнул ломтиком, и кот заинтересованно потянул носом. Некоторое время на его рыжей морде читалось сомнение, но ни тревоги, ни страха я различить не смог. Наконец животное подошло и, понюхав колбасу, брезгливо отстранилось, если кот вообще может выразить брезгливость, а затем развернулся, и, достигнув в два прыжка подоконника, покинул палату через приоткрытое окно. Я сидел и смотрел вслед неожиданному гостю, и меня не оставляло чувство, что он мне знаком. Ощущение это вскоре прошло, обеденное время подкралось незаметно, и я, вставив ноги в больничные тапки и накинув на плечи синюю пижамную куртку из байки, отправился на второй этаж.

В этот раз кормили весьма сносно, и большая часть ходячих больных, брезговавших местной стряпней, образовала очередь за сосисками с пюре и салатом из свежих помидоров и огурцов. Войдя в помещение столовой, я подхватил поднос и пристроился в хвост очереди, а позади меня встал высокий, средних лет мужик, по прозвищу Шахматист. Имени его никто не помнил, однако каждые полгода Шахматист оказывался в госпитале с очередным любовно-лиричным заболеванием, и был тут завсегдатаем. Весь персонал, от санитарок, до главврача, знал его в лицо. Кличка же за ним закрепилась, так как в свободное от процедур и сна время парень просиживал в комнате досуга за шахматной доской, призывая всех раскатать с ним партейку. Игр вроде нард, шашек или банального дурака Шахматист не признавал и двигал фигуры исключительно за деньги. Равных ему в этой игре на территории госпиталя не было, и гроссмейстер всегда был при наличных.

— Здорово, Котов. Слышал, тебя выписывают?

Я обернулся, добродушно кивнул и поставил поднос на полозья раздачи.

— Есть такое. Лечащий заходил. Книгу про меня писать будет, исключительно медицинского назначения. Стану звездой от травматологии и регенерации. Поговаривают, уже и Голливуд моей историей заинтересовался, так что, как выпишусь, сразу в Штаты поеду, — надо ли говорить, что при данном спиче сохранять серьезное выражение лица было достаточно сложно.

Шахматист завис, моргнул пару раз и расплылся в укоризненной улыбке.

— Смеешься все, Котов, подтруниваешь. Ты бы так смеялся за шахматной доской.

— А может, и посмеюсь! — с ложной бравадой выдал я, отчетливо понимая, что против этого соперника мне ничего не светит.

И надо же было мне это ляпнуть. Шахматист не отставал от меня в течение всего обеда и пути по коридору, пока я не попал в свою палату и не захлопнул пред его носом дверь. Так вышло, что палата у меня была хоть и шестиместная, но в ней я лежал один. То ли больные начали выздоравливать, то ли профилактические меры повысили эффективность, но за все время моего нахождения в госпитале ко мне подселяли двух человек. Молодого солдата-срочника с нагноением на ноге, который пробыл-то пару дней, а потом был отправлен по месту службы, и хитрого вида старшего прапорщика, получившего выпадение грыжи. Прапорщик уверял, что травма сия была получена им на утренней зарядке, но служил он тыловиком, и потому ему никто не верил.