Дед Женя улыбнулся.

— Хорошую жизнь прожил, значит, — сказал он, — раз столько народу собралось.

Евгений Викторович дёрнул седой головой, снова пригубил чашку. Звякнула о край чашки ложка. На этот звон откликнулась птица на улице: она громко зачирикала едва ли не около нашего окна.

Дед Женя вздохнул, направил свой взгляд на меня.

— Так значит, ты пожил больше меня, внук? — спросил он. — Большим учёным стал, начальником…

Евгений Викторович одобрительно кивнул.

Я пожал плечами, ответил:

— Ерунда всё это, дед. Учёный из меня получился весьма посредственный. Оттачивал чужие идеи — не более того. Много работал. Часто в ущерб здоровью и семье. Сомневаюсь, что хоть один из моих детей явился на похороны. Они лет тридцать со мной через губу разговаривали: с тех пор, как встали на ноги. Тут мне гордиться точно нечем. Променял семью вот на эти дурацкие аккумуляторы. Да и любвеобильный был… слишком. Женщин рядом со мной всегда много крутилось. Даже на старости лет кружили вокруг меня, как то вороньё. Видели во мне богатого папика. В общем, наделал я глупостей, дед. Но то было не со зла.

Дед Женя кивнул.

— Верю, что не со зла, внук. Ты парень хороший. Моя порода. Все люди совершают ошибки. Уж я-то знаю.

Евгений Викторович улыбнулся и спросил:

— На новую жизнь какие планы? Снова аккумуляторы?

Дед Женя прикрыл ладонью мою тетрадь, в которую пока даже не заглянул.

Я скривил губы.

— Посмотрим, дед. В универ сейчас точно не вернусь. Есть дела и поважнее, чем аккумуляторы.

— Хм. Это ты точно заметил, Санёк. Аккумуляторы — не главное.

Дед Женя потёр гладко выбритый подбородок и спросил:

— В будущем-то, как? В том, которое ты видел. Анджелу Дэвис освободили? Показали американцам Кузькину мать во Вьетнаме? Построили в СССР коммунизм? Или всё ещё топчемся в этом развитом социализме? Что придумали наши учёные, кроме этих твоих литий-ионных аккумуляторов? Как там, в космосе? Построили города на Луне? Сколько человек проживало на Марсе в этом твоём две тысячи двадцать шестом году? Какие интересные фильмы сняли? Про детей своих расскажи. Кем они стали? Ромка-то наш устроил выставку своих картин? Так и рисовал всю жизнь чернилами? Или всё же взялся за краски?

Дед показал рукой на мою чашку.

— Ты чай-то пей, Санёк. Остынет ведь. Пей и рассказывай.

Я придвинул к себе чашку и сказал:

— Ромка чернилам не изменил. Убили его. В Тольятти, в девяносто втором году…

Я отвёл взгляд от лица деда, посмотрел за окно — на ярко-голубое небо. Солнечный свет снова померк, точно убоялся моего мрачноватого рассказа. Я говорил тихо, отвечал на заданные дедом вопросы. Невольно вспомнил ту улыбку, которой меня вчера встретил мой младший брат Ромка. Папа и мама в этой жизни просто помолодели. А вот Ромка вообще превратился в нескладного одиннадцатилетнего школьника, в пионера. Сегодня утром я проснулся по сигналу будильника. Понаблюдал за тем, как мой младший брат перед походом в школу повязал себе на шею красный галстук. Проводил Ромку до школы — до той самой, где много лет назад учился и я. После похорон деда я в Красношахтинский больше не приезжал. Ромкины вещи отец перевёз в Тольятти без меня. Поэтому город для меня совсем не изменился: остался тем же, каким я его и помнил с детства.