Я развёл руками.

— Вот как-то так, дед.

Евгений Викторович задумчиво взглянул на мою тетрадь. Поднял со стола чашку, шумно отхлебнул из неё. В окно снова заглянули золотистые солнечные лучи. Они будто бы погладили моего деда по плечам и по голове, вновь заплясали на стенах солнечные зайчики. С улицы в комнату проник запах табачного дыма, словно на одном из соседних балконов закурили. Наверное, курил кто-то из пенсионеров: разгар рабочего дня — в СССР тысяча девятьсот семьдесят первого года по будням работало всё трудоспособное население страны, тунеядство тут не приветствовали. По соседству с квартирой деда Жени тунеядцы не проживали. Зато пенсионеров тут было предостаточно. По моим прикидкам, мужчины-пенсионеры сейчас наслаждались тёплой сентябрьской погодой: сидели за столами во дворе и резались в козла (грохотали костяшками домино).

— Значит, ты предсказываешь будущее, внук? — спросил Евгений Викторович.

Он стукнул чашкой по столу.

— Нет, — ответил я. — Просто знаю своё будущее. Ну и… твоё тоже. Хочешь верь, хочешь не верь, дед: я уже прожил жизнь. Однажды. В семьдесят пятом году я окончил Химфак МГУ, получил распределение в Ленинград, во ВНИАИ. В том же году женился — поспешил. Через пять лет развёлся. Потом снова женился. И снова развёлся. Работал. Половину зарплаты отстёгивал в качестве алиментов. Честно скажу, дед: папаша из меня был паршивый. Я постоянно пропадал на работе. Продвигал науку и строил карьеру. В третий раз женился в две тысячи первом. В две тысячи втором году получил должность ведущего инженера-конструктора.

Я посмотрел на тетрадь.

— С середины девяностых годов я занимался вот этими самыми литий-ионными аккумуляторами. Литий-кобальтовыми, литий-никель-марганец-кобальт-обсидными, литий-никель-кобальд-алюминий-обсидными, литий-марганцевыми, литий-железо-фосфатными, литий-титановыми… да много ещё какими. При мне начались исследования натрий-ионных аккумуляторов. Плотность энергии у них ниже, чем у литий-ионных. Но они дешевле, да и безопаснее. Думаю, что за ними будущее. Когда их доведут до ума. В две тысячи восемнадцатом году я вышел на пенсию. В двадцатом похоронил жену. В две тысячи двадцать шестом году я умер.

Дед приподнял брови и спросил:

— Ну, и как оно?

— Что?

— Умирать.

— Не знаю, дед. Помню только, как потемнело в глазах. Такое случалось и раньше: перед обмороками. Но на этот раз я очнулся не там, где упал. Открыл глаза в комнате общежития, в Москве. В сентябре тысяча девятьсот семьдесят первого года. Обнаружил, что мне снова двадцать один год. Вот это было приятное открытие, дед. В двадцать один год чувствуешь себя намного лучше, чем в семьдесят шесть. Никакого радикулита и простатита. Ни гипертонии, ни ортостатической гипотензии. Колени не болят. В волосах ни намёка на седину. Сердце работает, как хорошо смазанный мотор. Молодость — это прекрасно, дед.