В морге царила благодатная тишина.

В журнале поступлений я увидел новую запись, сделанную аккуратным, каллиграфическим почерком Мёртвого: «Иванов И. И., 56 лет, причина смерти — ОКС (острый коронарный синдром), подготовить ко вскрытию. Камера №7».

Я направился к холодильной камере номер семь. Открыл тяжёлую, обитую металлом дверь. Пусто. Проверил соседнюю, восьмую. Тоже. Перепроверил запись в журнале. Камера номер семь. Всё верно.

Странно. Запись есть, а тела нет. Неужели украли? Бред. В морге не воруют покойников. Перепутали бирки? Возможно, но Мёртвый — педант до мозга костей, он таких ошибок не делает.

— Потеряли кого-то, докторишка? — раздался за спиной мерзкий, насмешливый голос.

Семёныч стоял в дверях, уперев руки в бока и ухмыляясь во весь свой беззубый рот.

— А, вот же он! — санитар театрально хлопнул себя по лбу. — Совсем память дырявая стала!

Он прошёл в дальний угол технического помещения за массивный, гудящий компрессор холодильной установки. Сдёрнул старую, грязную простыню — под ней, на ржавой каталке, лежало тело.

— Вот ваш Иванов! Я его временно сюда закатил, пока полы в основном зале мыл. Чтобы не мешался. Совсем из головы вылетело, забыл предупредить!

Семёныч мерзко расхохотался, довольный своей «гениальной» шуткой.

— Не смешно, — устало выдохнул я.

Я молча взялся за каталку и покатил её к рабочему месту. Молчание растягивалось, становилось тяжёлым, как свинец. Я чувствовал спиной, как его веселье сменяется недоумением, а затем — тревогой.

— Поаккуратнее надо с такими шуточками, Семёныч, — сказал я, не оборачиваясь.

— А что ты имеешь в виду? — голос санитара потерял всю свою весёлость.

Я молчал, продолжая катить каталку.

— Эй, я тебя спрашиваю! — в его голосе появились откровенно панические нотки.

Я остановился у секционного стола и очень медленно повернулся к нему. Я смотрел на него не со злостью, а с профессиональным, холодным интересом, как на нового, сложного пациента.

— Тише, Семёныч, не нервничай так. Садись. А то упадёшь, — посоветовал я.

— С чего бы это мне падать⁈

— Садись, я говорю. У меня глаз намётан на такие вещи. Ты же не хочешь, чтобы у тебя случился приступ прямо здесь, среди собственных клиентов?

Семёныч, что-то бормоча себе под нос, опустился на ближайший стул.

— У тебя ведь давление повышенное? Давно? — я активировал лёгкое некро-зрение. — Сегодня где-то сто пятьдесят на девяносто, не меньше. Левый желудочек сердца уже барахлит — гипертрофия миокарда, утолщение стенки. Экстрасистолы — внеочередные сокращения — в последнее время участились, правда? Чувствуешь иногда, как сердце «спотыкается», особенно после нагрузки?