— Где доктор? — спросил Тедди, роясь в столе.

— Возле шлюзовой, — сказал Марк. — Командир с Криди пытаются починить антенны. Доктор с Яном, они кое-что затеяли.

— Как ремонт? — Тедди нашёл скотч и теперь пытался отлепить кончик ленты. В перчатках, полных геля, это было нетривиальной задачей.

— Всё сложно, — уклончиво ответил Марк. — Но они стараются.

Мир вокруг становился всё необычнее и необычнее.

Горчаков с любопытством следил за тем, как исчезает и белый цвет. Теперь он стоял в чёрной тьме, но тьма эта была наполнена оттенками, позволяющими видеть всё неожиданно чётко и контрастно, как в технике рисования гризайль.

«Откуда я знаю про гризайль?» — подумал Валентин с интересом. Кот уже скрылся за уцелевшей антенной, тянувшийся за ним фал уходил за борт корабля. Тот фал, которым был пристёгнут Горчаков, почему-то дёргался, натягивался, тащил его в люк. Пришлось упереться ногами, даже чуть откинуться, чтобы устоять на месте. Фал подёргался и ослаб.

Оставалось только ждать. «Гризайль... Я любил рисовать в детстве, я ходил в художественную школу, но это было давно... я всё забыл...»

Неожиданно он вспомнил залитый светом зал, мальчиков и девочек, стоявших перед смешными маленькими мольбертами, почувствовал кисточку в своей руке. Услышал голос преподавателя Эдуарда: высокого, тощего, угловатого, в чёрных брюках и чёрном свитере, будто он сам был нарисован в технике «гризайль».

— Неважно, станете ли вы художниками, знания не бывают лишними. «Гризайль» красивое слово, правда? Это живопись, в которой используется только один основной цвет в его различных тоновых вариациях...

Валентин будто наяву оказался в своём детстве. Видел свою руку, неуверенно касающуюся мягкой акварельной бумаги кисточку, свои тощие ноги с поцарапанными коленками и обтрёпанные понизу шорты, чувствовал медовый запах ученических красок...

Как странно! Оказывается, он помнит каждый момент. Не просто помнит, может перенестись в него!

Валентин подумал о другом — и память услужливо развернула перед ним черноморский берег, смеющееся лицо девушки, которую он любил, соль на губах, а потом — сладкий привкус её поцелуя, звонкий смех, она вскочила и побежала в воду, парни хохотали и пихали его в спину:

— Валька, не упусти!

«А я ведь могу не упустить, — вдруг подумал Горчаков. — Могу сейчас побежать. И догнать...»

Он подумал, что понимает, почему любопытный журналист вдруг отцепил фал и спрыгнул с несущегося корабля. Отправился догонять что-то своё. Может быть, и сейчас догоняет? Где-то в вечности пространственно-временной червоточины? Давно кончился воздух в баллонах, давно иссякли батареи скафандра, но всё это условность, а он летит, бесконечно переживая один момент своей жизни за другим...