— А в колодец-то ты как свалился? — Саук разлил кашу по мискам. — Головой вниз или как сидел?

— Как жил, — сказал я. — Вдумчиво и без каких-либо надежд на светлое будущее.

— О! — Саук ткнул ложкой в Гурма. — Слыхал? Вдумчиво! Дурак умные слова знает.

— Просто наобум ляпнул и угадал, — Гурм поел молча, отставил миску и теперь сидел, глядя в огонь. — За таких обычно семья доплачивает. Кстати, а чего это дядя тебя вытащил вообще? Из колодца-то. Кормить дармоеда полтора десятка лет — проще было крышку прикрыть и отойти.

Смех у костра зазвучал пожиже, но пока еще держался.

— Гурм, — лениво сказал Саук.

— А чего Гурм? Полтора ликра из общего сундука — это шесть наших быков. Которых граели съели, а потом урожай засуха съела, а теперь вот сидит тут это, — он мотнул подбородком на меня. — жрет нашу кашу в три горла. Интересно мне, что за мать такого родила и куда смотрела. Под кого легла-то, а? Может, и правда под остроухого, только кровь жидко разбавилась?

Перед глазами пронеслись фотографии на полке в квартире бабушки с дедушкой. Я так и не застал их живыми. И, может, из-за всего, что произошло недавно, а может, просто от усталости, я открыл рот прежде, чем успел сам поймать себя за язык:

— Хватит, — сказал я.

Но меня, разумеется, не услышали. С чего бы им слушать, что там ляпнет дурачок.

— Или померла она у тебя? — Гурм даже оживился. — Точно. Померла небось со стыда, как на тебя погля…

— Я же попросил: хватит.

Где-то очень далеко, за полтора мира отсюда, проплыли лица людей, которые видели не два холодных тела, а цифры на экране. Я не стал их догонять.

У костра стало тихо. Саук переводил взгляд с меня на Гурма и обратно. По его лицу было видно, как шутка у него в голове судорожно ищет, куда ей приткнуться, но не находит.

— О, — протянул Гурм и поднялся. Неторопливо, с хрустом расправив плечи. — Смотрите-ка. Дурачок разговаривает. Даже связано. А еще что умеешь? Может, обидели тебя? Так ты скажи, мы же свои. Мы же по-доброму. Про мамку твою — это же любя.

— Сядь, Гурм, — сказал Саук уже без улыбки. — Каша стынет.

— Каша, — согласился Гурм. — наша. А он пусть попросит. Вежливо. Как убогому положено — на коленках. Тогда и…

Что «тогда», я дослушивать не стал. Я тоже встал.

Умом я все понимал, честное слово. Понимал, что ему двадцать с небольшим и всю жизнь он машет молотом. Понимал, что полтора ликра для него — это все перечисленные им беды, грядущая зима и голодная… не знаю… маленькая, очень болезненная сестра, как в избитом клише, а я здоровенный сытый чужак на деревенских харчах.