Электропоезда подходили один за другим и выглядели куда более массивными, чем городские трамваи. Мрачные и крепкие, словно клетки для перевозки диких зверей, они оглашали платформу своими гудками, исторгали из себя толпу прибывших из Осаки пассажиров и, заглотив новую порцию людской массы, пускались в обратный путь. Эта картина повторялась каждые две-три минуты. Собрав в кулак все свое мужество, я несколько раз поднимался и добредал до турникета, но дальше не мог ступить ни шагу – ноги меня не слушались, сердце было готово выпрыгнуть из груди, и я, шатаясь, возвращался на скамейку.

– Не угодно ли рикшу? – спросил подошедший ко мне возница.

– Нет-нет. Я еду в Осаку. Вот только дождусь знакомого и поеду.

«Я еду в Осаку», – сказал я, но для меня эта фраза означала: «Сейчас я умру». В романе «Преступление и наказание» есть сцена, в которой Svidrigailoff, поднеся к правому виску пистолет, произносит: «If any one should ask you, say I've gone to America!»[24] То-то перепугался бы рикша, увидев, как я, закатив глаза, корчусь у его ног!

Я посмотрел на часы: стрелка приближалась к единице. Скорее всего, деревенская управа закрывается часа в три или в четыре. Если сегодня не подать документы, мне не удастся пройти освидетельствование, и хлопоты приятеля пропадут даром. Но тут меня посетила счастливая мысль: я купил в ближайшем винном магазине фляжку виски и, плюхнувшись на скамейку, сделал несколько глотков. Я надеялся, что алкоголь успокоит мои нервы и не позволит страху дойти до высшей точки. У меня уже не раз была возможность в этом убедиться. Опьянев до бесчувствия, я смогу сесть в поезд и без особых приключений добраться до места.

Мало-помалу хмель разливался по моему отяжелевшему телу, туманя мне голову и притупляя все чувства. Устремив дремотный, осоловелый взгляд на пристанционную улицу, я наблюдал за коловращением пестрой, многоголосой толпы. Снующие у подножия моста Годзё люди с раскрасневшимися, потными лицами напоминали оплывшие от жары леденцовые фигурки. Даже хорошенькие молодые женщины в нарядах из тонкого шелка казались распухшими и жирными, как свиньи. Пот… Пот, источаемый несметным множеством людских тел, смешивался с душным, парным воздухом и прилипал к стенам, дощатым панелям, ко всему вокруг. Какой-нибудь поэт-декадент мог бы написать: «Над городом виснет дымка, сотканная из человеческих испарений…» Все, что попадало мне на глаза, искривлялось, теряло привычные очертания, двоилось – точь-в-точь, как изображения на мятом полотне экрана в кинематографе. Я чувствовал, что уже изрядно пьян, и сознание этого укрепляло меня, придавало мне смелости.