— Это лепестки роз! — блеет он, глядя то на меня, то на Василия.

Но на Василия больше, что неудивительно, ведь от него исходит больше угрозы, чем от меня.

К слову, Василий стоит спокойный и нечитаемый, как скала. И только пальцы медленно сжимаются в кулаки и разжимаются. Сжимаются — и разжимаются.

Без показухи и раздувания ноздрей, чтобы напугать Лёшу. Нет. Наоборот, мне кажется, что Вася себя сдерживает, чтобы не перемолоть дурака Лёшку в котлету.

— Так, — тишину наконец прерывает мрачный и строгий голос моего спасителя. Одно слово, а Лёша уже вздрагивает, как осенний лист на ветру. — Выход помнишь? Нет? Сейчас покажу.

Он делает шаг к кровати, и я вдруг с абсолютной ясностью понимаю: он его сейчас вынесет или, скорее, выволочет, как мешок с мусором. Прямо так, в чём мать родила.

Голым задом по моим только вчера помытым полам. Я не переживу!

Хотя переживу, куда я денусь. Более того, часть меня хочет это увидеть, но другая часть, та, что завтра будет объясняться с соседками и участковым, оказывается решительнее…

Я даже не думаю, просто делаю шаг к Василию и прислоняюсь лбом к его груди. Не знаю, почему делаю именно это, чтобы завоевать его полное внимание, но это срабатывает.

Василий останавливается. Замирает и из машины для убийства превращается в статую.

Я слышу, как под моим лбом гулко стучит его сердце и как он медленно выдыхает через нос. Кулаки, которыми он собирался преподать Лёшке урок, разжимаются в последний раз и больше не сжимаются.

Лёша, надо отдать ему должное, свой шанс не упускает.

Он спрыгивает с кровати, как юркое животное, какая-нибудь плешивая мышь-полёвка, сгребает с пола джинсы, футболку, почему-то только один носок, и, сверкая голым худым тельцем, проносится мимо нас в прихожую.

Раньше он не казался мне таким уж дрищом, но если сравнивать его с Василием… то сравнивать, собственно, и нечего. Они как небо и земля, и, увы, это не фигура речи.

Хлопает дверь. В спальне становится тихо. Это если не считать моего бешеного пульса из-за того, что я всё ещё стою, прислонившись к груди мужчины, совершенно мне чужого.

— Замки, — говорит Василий мне в макушку, уже куда более спокойным голосом, чем минуту назад.

— Завтра позвоню… — киваю, прекрасно понимая, о чём речь. — Ты был прав, а я недооценила этого имбецила.

— Не завтра, — он отстраняет меня за плечи и смотрит сверху вниз так, что у меня язык не поворачивается с ним спорить. — Утром, первым же делом.

— Вась…

— Слово, Оля. Это не шутки. Странно, что я должен тебе такие простые вещи объяснять. Или ты думаешь, что он тут голый просто так валялся?