Я положил пистолет на столешницу и сел напротив.

Я слышал, как в коридоре завозились и закряхтели. Щёлкнул замок, входная дверь тихо скрипнула. Зашуршали шаги. Мои поверженные противники пришли в себя и убирались из квартиры. Мне было на это всё равно. Я впал в состояние жестокой апатии — такой, когда человек оказывается оглушённым морально. И не считает нужным или просто не может сдвинуться с места.

Это был доктор Лапидус, в своей привычной светлой рубахе. На глянцевой его лысине отражалось сияние кухонной лампочки. Глаза доктора смотрели мимо меня, но они были неподвижны и ничего не видели. Доктор Лапидус был мёртв. Жизнь ушла из него, и пытаться это изменить было уже поздно. Его убили ножом, из груди и сейчас торчала изогнутая деревянная рукоять. По рубашке расплылось кровавое пятно.

Не могу сказать, как долго просидел я за тем столом. Потом с неимоверным трудом я отыскал в себе силы подняться и на нетвёрдых ногах побрёл из квартиры прочь.

* * *

Тормоза скрипнули, машина остановилась у стены посольства. Я вошёл в ворота. Нужно было срочно позвонить Бережному, он должен знать о случившемся. В том числе обо всех деталях, особенно об убийстве Лапидуса. Пусть у Конторы будет время хоть как-то подготовиться и отреагировать. Если дежурный снова скажет про неработающую связь, я вырублю его табуреткой, но к телефону всё равно доберусь.

Эх, Бережной, Бережной, зря ты мне не поверил…

Но всё-таки историю я уже изменил, подумалось мне дальше. Здесь, в этой реальности, предатель прекратил свою деятельность против страны сейчас, в 1977 году. А там, в моём времени, он крысятничал аж до 1985-го. Причём под конец вообще по-крупному. Он изрядно подрос в должности и не стал советским резидентом в Лондоне только по счастливому стечению обстоятельств.

А вот доктор Лапидус здесь умер. И причиной тому тоже стало моё вмешательство в ход вещей. Требовалось время, чтобы это осознать.

У посла было темно, а в здании резидентуры светилось окно нашего кабинета. Может, это Вася ещё на работе? Я решил сначала зайти туда. Будет лучше, если мой друг узнает о Лапидусе от меня, чем от дурака Пеняева на общем собрании. И о бегстве Гордиевского пусть услышит из первых уст. Вспомнилось, что и Ирине надо рассказать — и о том, и об этом…

Я поднялся на второй этаж. В кабинете никого не было, холодный свет люминесцентных ламп отражался от полированных столешниц. Странно. На всякий случай я заглянул в тёмный соседский кабинет, там тоже было пусто. Тут до меня донеслись голоса из-за двери зала для собраний. Я направился туда, дёрнул на себя дверь, заглянул внутрь…