Куда ведут следы гильдии «Чёрный ворон»? Кто заказчик, который через посредников нанял Кузнечикова, чтобы украсть паучка и убить моих людей? И почему информатор, рисковавший жизнью, чтобы связаться с нами, хочет говорить именно со мной, а не со следователем, который может гарантировать ему защиту?

Ответов не было. Только серое, холодное утро за окном и тишина в салоне, которую нарушал только мерный гул двигателя.

В Ейск мы въехали, когда солнце уже поднялось, но его лучи, пробивавшиеся сквозь плотную пелену облаков, не грели, только подсвечивали крыши домов тусклым, болезненным светом. Город просыпался — редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в воротники пальто, грузовики сновали по улицам, где-то вдалеке слышались гудки кораблей, готовившихся к отплытию.

Мы свернули в портовые кварталы. Здесь было по-другому. Узкие, кривые улочки, низкие, покосившиеся дома с облупившейся краской на дверях и ставнях, заколоченные окна, запах соли, водорослей и дизеля, который смешивался с чем-то ещё, кислым, едким, что щипало глаза. Воздух был влажным, тяжёлым, и даже сквозь закрытые окна машины чувствовалось, как здесь неуютно.

Склад, где прятали информатора, находился в конце тупика, за ржавыми воротами, которые когда-то были зелёными, а теперь покрылись слоем коричневой, шелушащейся ржавчины. Ворота охраняли двое людей Львовича. Один из них, молодой, с короткой стрижкой и квадратной челюстью, кивнул мне, пропуская внутрь. Второй, постарше, с седыми висками и усталыми глазами, молча открыл калитку.

Мы прошли во двор. Здесь было сыро и темно, бетонные плиты потрескались, из трещин пробивалась чахлая, жёлтая трава. В углу двора стояла ржавая бочка, наполовину заполненная мутной водой, и в ней плавал какой-то мусор — обрывки бумаги, пустые консервные банки.

Склад находился в глубине двора. Это было длинное, одноэтажное здание из красного кирпича, с маленькими, зарешеченными окнами и высокой, двускатной крышей, покрытой ржавым железом. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился запах рыбы, плесени и чего-то ещё, кислого, едкого.

Я вошёл внутрь, Бродислав за мной.

В помещении было темно. Единственный источник света — артефактная лампа, стоявшая на деревянном ящике в углу, — едва разгоняла полумрак. В воздухе висела густая, тяжёлая тишина, которую нарушало только моё дыхание и дыхание Бродислава.

В дальнем углу склада, на старом, продавленном диване, который когда-то был красным, а теперь стал грязно-бурым, сидел мужчина. Он был невысоким, щуплым, с седыми, давно не стриженными волосами, которые падали на лоб и закрывали глаза. Его лицо в ссадинах и синяках, левая рука забинтована, но бинты были грязными, старыми, и сквозь них проступала кровь, сухая, коричневая. Он держался спокойно, слишком спокойно для человека, которого избили и чуть не убили, и это спокойствие было неестественным, пугающим.