Жар обжигал кожу, плавил рубашку, но регенерация уже начала работать, затягивая свежие ожоги, восстанавливая обожжённую плоть. Я чувствовал, как новая кожа нарастает на месте старой, и это чувство было почти таким же болезненным, как сам ожог.

Каракуртов смотрел на меня. В его глазах не было боли, не было страха. Только усталость человека, который слишком долго жил во лжи.

— Кречет мёртв, — его голос едва слышен, слова срываются с губ вместе с клубами дыма. — Я убил его. Перед тем как прийти сюда. Он не должен был…

Пламя поглотило его, и через секунду на асфальте осталась только горстка пепла, которую тут же развеял ветер. Никогда не думал, что человек может сгореть так быстро.

Я смотрел на это место. В магическом зрении амулет рассыпался, его багровые нити лопнули, разлетелись искрами и погасли, не оставив после себя ничего, кроме запаха озона и горелой плоти. Сигнал, который Каракуртов успел послать, ушёл. Но это был сигнал активации амулета, а не сообщение о дневнике или убийстве Кречета. Я видел это по тому, как рвались нити — они не передавали информацию, они только впитывали и отдавали силу.

Значит, заговорщики не знали, что я забрал дневник. Они знали только, что их человек атаковал меня и погиб. И, возможно, не знали даже этого — амулет не успел передать ничего, кроме сигнала «активирован».

Я поднял голову. В переулке было пусто, только ветер гонял сухие листья по асфальту, собирая их в небольшие кучки у стен домов. Водитель смотрел на меня, его лицо было белым, пальцы, сжимавшие дверцу машины, дрожали.

— Поехали, — я открыл дверцу и сел на заднее сиденье.

— Господин, у меня есть запасная одежда, — сказал парень. — Не костюм, простите, обычная, повседневная. Ваш костюм сильно попорчен.

Я оглядел себя. От костюма остались рожки да ножки, целой оказалась только спина. Я поблагодарил водителя и переоделся.

Мы ехали молча. Я смотрел на свои руки, на когти, которые были чистыми, без крови, только на пальцах остался серый пепел — всё, что осталось от Каракуртова. Я стряхнул его на пол, и он рассыпался мелкими частицами, осевшими на коврике. Водитель не задавал вопросов, только изредка бросал взгляды в зеркало заднего вида, но я молчал, и он не настаивал.

Я смотрел в окно на проплывающие улицы, на дома, на людей, спешащих по своим делам. Они не знали, что в нескольких кварталах от них только что сгорел человек. Они не знали, что где-то там, на окраине столицы, в старом особняке, лежал дневник, который может уничтожить империю.

Въехали в переулок. Альберт уже стоял на крыльце, смотрел на подъезжающую машину, и его лицо, обычно такое спокойное и непроницаемое, было напряжённым. Он заметил копоть на моём лице, но ничего не спросил, только кивнул и пропустил в дом.