— Господин Вержбицкий был изобличён в передаче японцам информации о передвижении отряда и признался, что является шпионом.

— И вы устроили над ним самосуд?

— Никак нет. Господин штабс-капитан отравился.

— Грибков поел? — Бровь Коломнина саркастически ползёт вверх.

— В воротнике его мундира была зашита ампула с ядом. К сожалению, мы недостаточно хорошо обыскали его и не смогли предотвратить самоубийство.

— И что вы сделали с телом русского офицера?

— Тело предателя мы планировали доставить на нашу сторону фронта для проведения вскрытия медиками. Чтобы понять, что за яд использовал Вержбицкий.

— Но что-то вам помешало, штабс-ротмистр?..

— Тело исчезло во время нападения тигра-людоеда. Мы предполагаем, что не обошлось без демонического вмешательства.

— Мы?

— Я и барон Маннергейм.

— Сдайте оружие, Николай Михалыч.

— Я арестован?

— Временно отстранены от командования взводом.

Ну, чего-то такое я и предполагал. Потому и постарался обставиться рапортами бойцов и Маннергейма. С бюрократией лучше всего бороться её собственным оружием. Достаю из кобуры револьвер, кладу перед Коломниным на стол.

Домой, в расположении родного полка возвращаемся неспешно. Ибо скорость при движении считается по скорости самых медленных участников марша.

Мои оставшиеся в живых полсотни драгунов лишились всех коней: и боевых и вьючных. Их преследовавшие нас японцы отстреливали в первую очередь, пытаясь лишить нас мобильности. Тачанки пришлось сжечь, дабы ценный девайс не попал в руки японцев. Конечно те, кто видел их в действии и уцелел, мог воспроизвести их примерную конструкцию и устройство — ничего секретного в тачанках не было и вряд ли будет.

Жаль, конечно, что пока мы быз них, но и убивать не стоит. Будут у нас новые тачанки, не хуже прежних. Зато мы сохранили все пулемёты: и штатные «максимы» и трофейные «гочкисы».

Бойцы бодро марширую по дороге под командование старшего унтера Бубнова. Коломнин едет на лошади чуть впереди. Типа, он тут главный.

Я еду верхом в хвосте колонны. Спасибо будущему гетману незалежной: Пал Петрович выделил мне смирную лошадку.

«Дабы не было урона офицерской чести», — пошутил он.

Его казаки верхами едут во главе нашей колонны и замыкают её: в авангарде и арьергарде, так сказать.

А вот и Скоропадский собственной персоной, видать, долго жить будет. Подъезжает на своём жеребце и пристраивается рядом.

— Не помешаю, Николай Михалыч?

— Отчего же, Пал Петрович? Сочту за честь.

По лицу вижу у есаула накопилась масса вопросов, и он сходу берёт быка за рога.

Расспрашивает меня о подробностях нашего рейда. Особенно есаула интересует тактика.