Пристраиваемся практически сразу за ним и, не роняя ни слова, скачем к вокзалу.

Интересно, зачем Всяких туда направляется? Хочет славно перекусить у графа Игнатьева?

— Через два с половиной часа приходит поезд из Мукдена, — внезапно произносит Гиляровский. — Я запомнил расписание.

Он говорит тихо, так что вряд ли пассажир рикши услышит хоть слово.

На самом деле, расписание поездов — чистой воды фикция и профанация. Составы приходят, как бог на душу послал. Чаще всего, конечно, опаздывают.

Рикша высаживает Всяких возле вокзала, вольноопределяющийся скрывается за дверями.

— Внутрь, за ним? — волнуется дядя Гиляй.

— Да. Только пойду я один, а вы пока отведёте лошадей к коновязи. Потом встретимся.

— Давайте, лучше я пойду.

— Почему?

— У вас много знакомых в среде офицеров. Опасно. Тем более, вы в штатском. Лишнее внимание. Представьте, что о вас могут подумать…

— Убедили. Только прошу быть осторожным. Нельзя спугнуть его раньше времени.

— Не спугнём. Даже если попадусь ему на глаза, что-нибудь придумаю. Можете поверить старому писаке.

В отсутствие Гиляровского, время словно застывает на месте. Спасает привычка даже не часами, а сутками сидеть в засаде.

Дядя Гиляй выныривает откуда-то сбоку.

— Купил газет, сел на скамейку и ждёт. Очевидно, я прав, ему нужен поезд из Мукдена.

— Надеюсь, состав не застрянет в пути на сутки, — криво ухмыляюсь я.

— Всё в руках господних, — соглашается Гиляровский.

Ждём.

Чуда не происходит, состав запаздывает, и прибывает в Ляоян только во второй половине дня, когда мы порядком устали и проголодались.

Смешавшись с толпой встречающих, протискиваемся на платформу.

Где Всяких?

— Вижу его, — толкает меня локтем напарник.

— Где?

— Вон там, ближе к паровозу.

— Точно. Теперь вижу.

Вольноопределяющийся почему-то стоит в сторонке, его явно не интересуют прибывшие из Мукдена пассажиры. Тогда кто?

Ну, ведь не просто так он сюда явился. Можно было найти занятие куда интересней.

Интрига тянется недолго.

Из кабины паровоза выпрыгивает коренастый мужчина в форме железнодорожника. Он воровато оглядывается, находит взглядом скучающего Всяких и подходит к нему.

В руках у машиниста или его помощника вещмешок — классический «сидор», судя по тому, как он оттягивает руку, плотно набитый чем-то тяжёлым.

Интуиция подсказывает, что вряд ли это прокламации. Может, какая-то подпольная литература? «Капитал» Маркса или что-то в этом духе…

Завидев железнодорожника, Всяких оживляется, жмёт ему руку как хорошему знакомому.

Плохо, что в вокзальной суете слов не слышно, но после пары фраз лицо вольноопределяющегося внезапно становится озабоченным и даже грустным. А когда машинист передаёт ему сидор, окончательно мрачнеет.