А оно как в жизни: прилетает и взрывается, засыпая нас землёй.

Лежу животом на холодной и сырой земле. Наполовину оглохший, в рот, нос, уши и все отверстия насыпалась земля. Страх куда-то ушёл, остались только терпение и надежда.

Опытный солдат всегда знает, откуда к нему прилетит и всегда отличает звуки «входящих» и «исходящих». Внезапно для себя начинаю замечать, что японский обстрел как будто слабеет, становится всё менее уверенным…

Твою ж дивизию! Наши! Это наши начали в контрабатарейку и, сдаётся мне, весьма удачно.

Подымаю голову, вслушиваюсь.

Так и есть! Слышны взрывы, но уже там, у японцев.

Как только многочисленные «бахи» смолкают, наступает тишина. Она звучит для нас сладостной музыкой.

Бойцы подымаются, стряхивают с себя землю.

Неподалёку лежит Кошелев, зову его, трогаю рукой.

Он не встаёт.

— Поручик, что с вами? Вы живы?

Не сразу замечаю, что у него нет руки, из рваны хлещет кровь, а ещё всё его тело буквально изрешечено осколками от фугасов с шимозой.

Фуражки на мне нет, где она — понятия не имею, поэтому не могу ничего снять с головы. Просто стою над его телом и читаю про себя «Отче наш».

— Отвоевался наш соколик, — произносит кто-то возле меня и часто крестится.

Это один из пехотинцев Кошелева, возрастной уже, невысокого роста, в шинели как говорится «на вырост». Как он только сам себе на полы не наступает?

Подходит Скоропадский, его лицо в крови.

— Вы ранены?

— Что? — Он спохватывается. — Говорите громче, я ничего не слышу?

— Говорю, вы ранены? — почти кричу я.

Он слабо улыбается.

— Меня контузило. Ничего не слышу.

— Надо показать вас нашему врачу.

Соня уже тут как тут. Вместе с преданным как собака Скоробутом занимается раненными.

Привлекаю её внимание, показываю на офицера. Она кивает.

Скоропадский протестует.

— Пусть сначала займётся настоящими раненными. Я же сказал — у меня пустяк, лёгкая контузия.

Закончив перевязку одного из бойцов, Соня подходит к Скоропадскому. Тот слабо улыбается.

— Н-не надо!

Но берегиня его не слушает.

Я же иду вдоль окопа, оценивая масштаб катастрофы. То и дело натыкаюсь на мёртвые тела. Их много, очень много. И каждая такая встреча как ножом в сердце.

Ни один офицер не в силах равнодушно смотреть на гибель своих подчинённых. Тем более русский офицер.

Вижу задумчиво сидящего на корточках Гиляровского, к его губе словно приклеилась папироска. Он монотонно чиркает кресалом зажигалки, но огня как не было, так нет.

— Владимир Алексеевич, как вы?

Дядя Гиляй вскидывает голову.

— Ещё не могу точно сказать, Николай Михалыч. Кажется, жив. И вроде бы цел…