— Нет, ротмистр. Чего не будет, того не будет!

— Почему?

— Начнём с того, что вы — раненый!

— Это не помешало вам взять меня под арест, — напоминаю я.

— Во-вторых, ни я, ни жандармы не позволим вам путаться у нас под ногами!

Контрразведчик категоричен и даже раздражён. Давно я его таким не видел.

— Я как-то задел ваше профессиональное самолюбие?

— Неважно, ротмистр! Мои чувства к делу никакого отношения не имеют. Просто вы… Вы в первую очередь военный, офицер! Поиск преступников и убийц не входит в ваш круг обязанностей.

— Боитесь, что я накосячу и спугну убийцу?

— Что⁈ — глаза Николова округляются. — Накосячу⁈ Это какое-то уличное выражение вашего мира? Так сказать — жаргон…

— Жаргон, — подтверждаю я.

— В таком случаю, отвечу вашими же словами: да, мне очень бы не хотелось, чтобы вы накосячили, а мы потеряли убийцу! Думаю, мы прекрасно поняли друг друга…

Он усмехается.

— И разумеется, я предупрежу господина Обнорского и вашу прекрасную берегиню, чтобы они не сводили с вас глаз и лечили до полного выздоровления! Так что никакой самодеятельности не выйдет. Они об этом позаботятся! В госпиталь вас отвезут!

Пожимаем руки и расстаёмся.

Возращение в родные… не пенаты, палаты… происходит триумфально. Не успеваю покинуть жандармский возок, любезно предоставленный Сухоруковым, как меня, словно поп-звезду, окружает целая толпа: от своего брата — раненого, до медперсонала.

Растроганно вытираю предательскую слезу. Никак не ожидал, что до моей судьбы есть кому-то дело. Разве что самым близким людям.

А тут десятки лиц, которых вижу впервые.

— Господин ротмистр, вы как? — это взбудораженный Будённый.

Его аж трясёт от волнения.

— Всё в порядке, дружище! Произошла чудовищная ошибка, недоразумение. Следствие во всём разобралось. Как видишь — меня признали невиновным и отпустили!

— Николай Михайлович! Радость-то какая! А я уже собрался во все столичные газеты написать! Бить так сказать в колокола! — Гиляровский, хоть и взволнован, но собран.

С удовольствием жму ему руку.

— Слава богу! Всё обошлось! А для газет напишите лучше что-нибудь другое. Например, как самоотверженно сражаются за жизни пациентов в военном госпитале Ляояна, — говорю я, замечая Обнорского.

На нём просто лица нет.

— Николай Михайлович… Как вы?

— Вашими заботами! Видите — даже заикание пропало! — хвастаясь я чудесным выздоровлением.

На секунду пробивает тревога — а ну как всё вернётся, и я опять буду с трудом выговаривать даже простые слова⁈

— Да уж… — кивает эскулап. — Всё равно, пройдёмте ко мне! Я непременно обязан вас осмотреть! Боюсь, как бы эти господа костоломы не попортили ваше здоровье! С них станется…