Сеньку вполне корректно, почти дружески, подхватили под руку и подняли на ноги. Только сейчас он смог хоть немного осмотреться. Вокруг была точно не Москва. Небольшая площадь. Автобус какой-то древний едет. Слева, наверное, кинотеатр: на стене аляповатые афиши. Справа — памятник Ленину, вытянувшему руку с зажатой кепкой куда-то вдаль и ввысь. А прямо перед ним двое милиционеров: один здоровенный, мордатый, румяный, русоволосый, смотрел на Сеньку равнодушно, без эмоций, немного щурясь от заходящего солнца, свет которого падал ему прямо в глаза, а второй среднего роста, худощавый, брюнет, с жиденькими усиками, смотрел на Сеньку, улыбаясь, но глаза при этом были злые-презлые. Оба лет тридцати, оба сержанты.

— Где я? — почему-то голос сорвался, и вопрос прозвучал хрипло.

— Я же говорю, напывся, — сказал тот, что поддерживал Сеньку. — А запаха нету вроди, — он наклонился поближе и втянул воздух. — Точно нету, нэ пахнэ.

— Ты кто? — наконец, подал голос второй милиционер. У этого голос был пониже, и пахло от него смесью табака и семечек, от чего тошнота подкатила колючим комком к горлу снова.

— Я? — растерялся Семён.

— Ну не я же, — хохотнул русоволосый. — Кто я, мне известно. Ты. Фамилия, имя, отчество.

— Шумов… Шумов Семён… Андреевич, — ответил он, запинаясь: из головы почему-то вылетело даже собственное имя.

— Документики есть, Семён Андреевич? — продолжал мордатый.

— Нет документов, — похлопал по карманам Сенька. Паспорт остался в куртке, в кармане лежал только его новенький пропуск, на котором была фотография и его фамилия, имя и отчество. — Послушайте, а какой сейчас год?

— Саня, так вин таво, — усатый покрутил пальцем у виска. — С Октябырьского втик.

— Ничего я не «таво», — вдруг обиделся Сенька. — Мне в Москву срочно надо. Где у вас вокзал? И скажите мне, наконец, где мы находимся?

— Сейчас узнаешь, — сказал мордатый. — Точно с Октябрьского сбежал. Сейчас мы тебя туда и прокатим.

Надежда

Пятнадцатикопеечной монетки хватило бы на три поездки в метро. Это Надя узнала на «Смоленской». Там же она и разменяла свою монетку на три пятачка, прошла через древний турникет и оказалась в метро.

Второй час она уже ездила по кольцевой, пытаясь найти выход из положения. Не на вокзале же ночевать: там холодно и, в конце концов, обязательно начнут проверять документы. Хотелось в туалет, а туалетов в московском метро и в две тысячи двадцать первом году не было. А в тысяча девятьсот восьмидесятом и подавно.

Сидевший рядом с ней мужчина заметил, как она смотрит в газету, которую он читал, и, выходя, оставил её Наде. «Правда», сегодняшняя, двадцать второго марта восьмидесятого. Её перебросило ровно на сорок один год назад. За семнадцать лет до рождения. Газета, конечно, фигня полнейшая: трудовые коллективы, партийные организации, социалистические обязательства, доярки, токари какие-то. Как такое можно читать? Она просмотрела ее дважды и собиралась уже свернуть в трубочку, но вдруг посмотрела еще раз на последнюю страницу. Внизу были напечатаны два некролога. Надя разгладила газету и улыбнулась. Она знала, куда ей надо ехать.