— В тысяча девятьсот… — начал Семён и вдруг запнулся. А вдруг переброс получился, как говорил Гришка, то в каком году он должен был родиться? — Не помню.

— … пятьдесят… — подсказал доктор, но запутавшийся в цифрах Сенька не смог продолжить.

— Ну, а кто же руководитель нашего государства? — снова участливо спросил доктор.

— Пу… — уверенно начал Семён, но снова запнулся. Фамилия руководителя государства сейчас точно начинается не так. Но вспомнить, кто же был у руля в восьмидесятом, он не мог и ляпнул наугад:

— Андропов?

Надежда

Алексеевну, уборщицу из продуктового магазина, в котором Надя работала несколько месяцев сразу после детдома, она вспомнила, глядя на некролог: там как раз писали о какой-то Марии Алексеевне. Тогда она и вспомнила, что Алексеевна рассказывала, подкармливая ее в подсобке после работы, что проработала в этом магазине с конца семидесятых, без перерыва. «И при социализме, и при капитализме, и при всех хозяевах, — говорила уборщица, — без меня тут уже никак ». А жила она все эти годы в коммуналке, на двенадцати метрах, одна-одинешенька. Потому что кому нужна горбатая и полутораглазая баба? «А полутораглазая, девонька, — смеялась она, — потому что глаз у меня вроде и есть, да только он ни хрена не видит». Она была очень позитивная: эта страшная с виду старуха, во всем находила хорошее, даже в собственном уродстве.

Надя молилась своему безымянному богу, чтобы Алексеевна оказалась на месте и ее рассказ не приняла за сказку. В гастроном номер какой-то она забежала, стуча от холода зубами и толкнув дверь негнущимися пальцами. Алексеевна была на месте, подталкивала шваброй к выходу какого-то забулдыгу. «Вовсе не старуха, — подумала Надя, — ей лет тридцать всего, наверное», прислонилась к стене и заплакала.

— Ты что, девонька? Что ж ты раздетая из дому вышла? Губы вон синие все, задубела, небось. Не май-лето на дворе, думать надо! — Алексеевна, увидев Надю, забыла о пьянчужке и стояла перед ней, не выпуская швабру из рук. — А ревешь что? Ай обидел кто?

— Как же я тебя люблю, Алексеевна, — всхлипывая, сказала Надя, наклонилась, обняла уборщицу и зарыдала во весь голос.

Семён

Доктор спрашивал Сеньку о разных вещах, интересовался всякими пустяками, между делом заставил раздеться, ощупал голову, выслушал сердце и легкие, измерил давление антикварным ртутным тонометром, постучал по коленям молоточком, заставлял следить за ручкой, а Сенька терпеливо сносил эти обследования, полагая, что уж такой умный человек (в отличие от ментов) разберется и отпустит его.

Наконец, доктор закончил расспросы, разрешил одеться и спокойно сказал: