— Ну их, сволочей, — беззлобно ругнулась она, — переживут, только и вспоминают, когда колбаса кончается. Груня, приезжай, Грунечка, колбаски не захватишь? — передразнила она кого-то. — Только и человек там, дядя Коля, так он колбасы и не ест, а четверочку и у себя в магазине купит, она у них такая же. А остальных… и видеть не хочется… Видно же, что брезгуют, на уродку смотреть не хотят. А что, не своя, зачем терпеть такую? Не помрут без колбаски-то, не война. — Алексеевна вытерла рот уголком платка и отставила чашку в сторону. — Может, еще чаю, Надюш?

— Не, Алексеевна, не хочу уже, третья чашка, куда еще? — Надя довольно прищурилась. Тесновато, конечно, у уборщицы, только и нашлось места, чтобы разложить на ночь скрипучую раскладушку, позаимствованную у соседей, зато тепло и сытно. Вчера, только пришли, Алексеевна быстро нажарила целую сковородку картошки, разогрела котлеты, и Надя заедала приключившееся с ней как не в себя. Остановилась только когда добрая фея Агриппина предложила ей третью тарелку добавки. Потом та же фея отвела ее, осоловевшую, за руку, как ребенка, в туалет и в ванную, не слушая протестующее ворчание соседей по коммуналке, которых Алексеевна отодвинула в очереди.

Когда Надя вернулась, то раскладушка была уже застелена и она, пробормотав извинение за то, что не помогла убраться, натянула смешную ночнушку в синий горох, которая Алексеевне, может, была и впору, а Наде только чуть прикрыла задницу, и уснула без задних ног.

Наверное, Алексеевна давно уже ни с кем не разговаривала по душам и сейчас не спеша продолжала свою семейную сагу, подталкиваемая Надиными вопросами.

— Так если ты им не своя, то где твои?

— Так отца у меня и не было, никто не знает, кто там у мамы отметился. Мама у меня красивая была, рыжая, волосы длинные, волнистые, коса до пояса. Во время войны она сестру свою из Москвы в Петушки переманила, тетка как раз с мужем своим, с дядь Колей, сильно поругалась, уехала. Дядя Коля тогда водителем в газете какой-то служил, всё на фронт мотался, корреспондентов возил, что-то случилось с ним, половину желудка отрезали, комиссовали потом, конечно, он тоже в Петушки переехал. Я уже после войны, в сорок седьмом родилась. Не повезло со мной мамке, вишь, что получилось, — грустно улыбнулась Алексеевна, махнув рукой куда-то за спину, на горб. — Возилась со мной, калекой, на руках всё таскала. А потом мама умерла, простыла на работе, вечером легла, а утром уже не стало ее. — Алексеевна замерла, будто снова переживала своё горе. — Тетка Клава сразу меня в приют сдать хотела, гадюка, всю жизнь шипит на меня. А дядь Коля не дал, оставил. А ты своих что, и не знала?