Надя пыталась сопротивляться, больше для порядка, но понимала, что отдохнуть ей все-таки надо.

Она вышла из больницы и потихонечку побрела к дому. Надя просто наслаждалась тем, что всё сделано как надо. Как и должно был. Никого не подвела. Ни Сеню, ни себя. Теперь… да не хотелось даже думать, что теперь. Главное, что плохое позади.

Подходя к подъезду, она услышала голос Груни. Алексеевна сидела, нахохлившись, среди членов редколлегии устного средства массовой информации и, похоже, уже успешно втерлась в доверие к местным бабулям. По крайней мере, внимание ей было обеспечено и ее монолог никто не перебивал.

— Глянь, Агриппина, идет племянница твоя, — заметив Надю, сказала одна из соседок. — Недолго сидеть пришлось.

* * *

— Давно ждешь? — спросила Надя, пока они поднимались по лестнице.

— Так сегодня только приехала, — прокряхтела Груня сзади. — Я ж в Петушки ездила. А вы сами-то куда подевались? Женщины говорят, не было ни тебя, ни Сени.

— Сеня в больнице лежит, — устало ответила Надя, пытаясь выудить ключ из сумочки, который зацепился за подкладку пружинным кольцом и теперь ей пришлось прилагать усилия, чтобы не порвать сумочку. — Воспаление легких. На неотложке увезли.

— Да ты что? — воскликнула Груня. — Вот беда же… — и она всхлипнула.

— Уже всё нормально, считай, вылечили, — Надя наконец-то достала ключ и открыла дверь. — Заходи.

— Да что хоть было? — продолжила причитать Алексеевна, закрывая за собой дверь. — Никто толком ничего не знает, спасибо, сосед-летчик сказал, что вроде на скорой повезли… А я же ни сном, ни духом…

И тут Надя прямо физически почувствовала, как из нее куда-то исчез стержень, державший ее всё это время. Она прямо в прихожей осела на пол и зарыдала:

— Грунечка, любимая, да он же чуть не помер там, в этой больнице! Ты не представляешь, что это было, я же сидела и смотрела, как из него жизнь вытекает, Груня, Груня… Я же без него остаться совсем могла, ты знаешь хоть, любимая моя? Он же чуть не ушел там от меня! И я же сделать ничего не могла! Как же так, за что мне такое? Ведь я же только нашла его! И он там лежал и умирал, Грунечка! Да я ж ему всё бы отдала… Люблю его, Грунечка!

Алексеевна, всхлипывая, прижала к себе Надю, сев рядом с ней на пол, вытирала ей и себе слезы каким-то платочком. Неизвестно сколько они так просидели, то успокаиваясь, то вновь начиная рыдать.

— Ну всё, поплакали? — сказала Груня. — Хватит слезы лить. Хорошо, что он жив. Я поесть приготовлю что-нибудь, а ты сходи, помойся, переоденься. Давай, Надюша, сил надо набираться.