Может, кто-то и смог бы. Но не Машка. Точно не она. Может, ждала, что я все-таки напишу ей. А я ждал, что напишет она. Ждали, ждали — пока ждалка не кончилась. Я через год замутил с Элькой, у нее тоже кто-то появился, сама сказала. Ну а дальше был длинный Женькин язык и эта дурацкая фотография.

Злости не было. Больше — не было. Вся кончилась в тот момент, когда чуть не ушел, но все же решил вернуться. Осталось только сожаление, едкое, как щелочь.

Все стало ясно, и на тот момент говорить больше было не о чем. По правде, уходя во второй раз, я думал о том, что вообще больше не о чем. Все выяснилось, встало на свои места. Надо жить дальше.

К Женьке я в тот вечер так и не поехал. Позвонил и сказал, что нарисовались срочные дела. Понимал, что и она не виновата, но… видеть ее не хотелось. Встретились потом, когда немного улеглось.

А в тот вечер я приехал домой ближе к утру. Нашел какой-то убогий бар и набрался там в стельку. Даже не помнил, как вызвал такси. А Бакс, обиженный тем, что я бросил его одного в незнакомом месте, обоссал все углы и ободрал обои.

Постепенно пыль начала оседать. Я приводил в порядок квартиру, занимался всякими бытовыми делами, закидывал удочки по поводу работы. В офис не хотелось — привык к удаленке. Перспектива по восемь часов в день находиться в одном помещении с малознакомыми людьми вызывала нервную дрожь. С незнакомыми было проще, они, наоборот, создавали иллюзиюнеодиночества . В толпе мне всегда было комфортнее, чем одному. В метро. Или на Невском. Или в ночном клубе. Там, где не надо разговаривать.

Айтишные связи у меня были в основном америкосовые, но релоканты все же дали несколько наводок в России.

«Парень, а ты только игрульки можешь?» — спросили в одном достаточно серьезном месте.

«Я могу все», -заявил я нахально.

«Ну хорошо, — ответили мне, — подумаем».

Оставалось только повздыхать над иронией судьбы. Я хотел учиться за границей, потому что это котировалось. А теперь испанский диплом и американская работа словно бросали на меня тень. Раньше за меня дрались бы, а теперь говорили «подумаем».

Подозрительный потому что хрен Сева Мирский. Айтишка дружно потянуласьтуда , а он почему-тооттуда .

Я занимался своими делами, а думал о Маше. Все время думал о ней. В фоновом режиме. Потому что ничего не прошло. Она, конечно, изменилась за столько лет. Повзрослела. Из девчонки превратилась в женщину. Но взгляд из-под ресниц остался прежним. Наверно, и улыбка тоже. Просто она ни разу не улыбнулась.

А еще родинка на шее, которая мне так нравилась. И запах, от которого сносило крышу. И, наверно, много чего еще.