— Ясно… Ты чего-то хотела?

— Да нет, — она переступила с ноги на ногу, как лошадь. — Думала, ты домой…

Я-то домой, но уж точно не с тобой. И вообще мне в другую сторону. Думаешь, я не знаю, где ты живешь? Хотя ты же соврешь, что тебе надо к подруге, тете, в магазин.

Я демонстративно уселся на подоконник, достал телефон, сделал вид, будто ищу в нем что-то. Потоптавшись еще на месте, Лидка ушла. Подождав немного для верности, поплелся потихоньку и я. Вышел на крыльцо, постоял, жмурясь на солнце. Еще пару дней назад снег шел, а сегодня вдруг резко потеплело, даже куртку захотелось расстегнуть. Настоящая весна. Еще неделя — и каникулы. Ну а там совсем немного останется до конца. Апрель, май. Последний звонок, экзамены. Выпускной — и все, школа, прощай. Даже капельку жаль стало. Или, может, страшно? Все-таки совсем другая жизнь. Взрослая… почти.

Чтобы не давать крюка, я обычно шел через школьный стадион, к дыре в ограде. Протискиваясь в нее, умудрился испачкать куртку. Остановился, чтобы отряхнуть, и заметил у стены дома Маликову с Вербицкой. Они сидели на корточках и что-то там рассматривали. Подошел поближе и увидел пеструю кошку, которая, развалившись блаженно, грелась на солнце. Рядом копошились котята, забирались на нее, присасывались к животу.

Было в этой сценке что-то такое… умилительное, почти до слез. Идеально вписывающееся в этот яркий весенний день. Остановившись чуть поодаль, я смотрел и улыбался, как дурачок.

Первой меня заметила Вербицкая. Обернулась через плечо с каким-то то ли растерянным, то ли виноватым видом. Как будто я их застукал за чем-то неприличным. Потом повернулась Маликова, сердито сдвинула брови. Я пожал плечами и пошел себе дальше. Вот только лицо ее почему-то упорно стояло у меня перед глазами. То наномгновение, когда она еще улыбалась, а не хмурилась. Так бывает, когда посмотришь на яркий свет, и потом долго видишь лиловое или зеленое пятно.

Дома разогрел обед, поел, толком не заметив, что там было в тарелке. Тренажерка? Уроки? Или Виктюху написать?

Ничего не хотелось. Что-то странное словно распирало изнутри. Капюшон худи из-под куртки на голову, наушники в уши, руки в карманы — и пошел бродить по улицам, внюхиваясь в терпкий запах солнца. И билось прямо в мозг из плейлиста старое-престарое: «Жадной весной ваши с ней откровения вскрыли мне вены тоски и сомнения… Напои допьяна, весна…»

И мерещился снова и снова взгляд темных раскосых глаз — злых, но, как оказалось, умеющих улыбаться так тепло и ясно.

А ночью я никак не мог уснуть. Вертелся с боку на бок, вставал, выходил на кухню, пил воду, смотрел в окно. Словно кто-то гладил меня по голой спине пальцами — теплыми и холодными, попеременно.