Если бы письмена лежали передо мной, я бы швырнул их старику в лицо, но для пущей важности я заранее передал их Милию. По моему знаку бывший раб положил перед Жирным два договора: первый был написан Хотевитом еще в Раудборге, а второй составлен законником в Гульборге.

Пятьдесят две марки золотом! Вот сколько стоит «честное» слово и доброе имя Жирных.

Старик быстро просмотрел оба договора, даже фагрские письмена ему не стали помехой, закашлялся и лишь потом сказал:

— Мой внук не разбирается в ценах, к тому же в Годрланде тот же товар зачастую стоит дороже, чем здесь…

— Ты со мной торговаться вздумал? — прошипел я. — Хватит!

— Прошу простить, я не посмел бы…

Но было уже поздно!

— Вепрь! Забери все, что он принес, и посчитай.

Ульверы быстро обыскали и купца, и его людей, открыли принесенный сундук, взвесили серебро и золото, что там лежали.

— Марок тридцать будет, если пересчитать на золото.

— Тридцать, — медленно сказал я, глядя на старика. — Тридцать…

Рывком я очутился возле Жирного, с трудом удерживаясь от того, чтоб не сломать ему шею, схватил его за шиворот и поволок прямиком к его дому. Все старые ульверы, что были в хирде прошлой весной, да и многие новые последовали за нами.

На улицах народ ахал, завидев, как мальчишка-норд безо всякого почтения тащит почтенного купца волоком. Перед нами расступались, даже разбегались, но когда я подошел к дому Жирных, там уже собралась толпа живичей.

— Обыскать! Забрать всё ценное! — сказал я негромко.

И со злобной радостью смотрел, как мои волки врываются со всех входов, слушал, как визжат перепуганные бабы, как плачут встревоженные дети. Вскоре хирдманы начали спускаться, швырять во двор мешки, набитые добром, и снова уходить внутрь. Потом они перешли на сундуки и короба, а под конец потащили уже всё подряд, вплоть до шкур и недотканных полотен.

— Смотри, старик! — тряхнул я Жирного. — Вот цена твоей жадности!

Кто-то попытался остановить волков, но, отхватив по морде, быстро заткнулся.

— Если бы за тобой был лишь долг серебром, на этом бы я и закончил. Но ведь есть еще и долг крови!

Старик задыхался, глядя на разоряемый дом, всё чаще стучал себе по груди, словно хотел проломить ребра.

— Вепрь! Выведи всех баб и безрунных! Остальных не выпускать.

Я знал Вепря и знал, что он выволочет даже тех, кто с перепугу будет цепляться за столы и лавки. Он хотел отомстить за Альрика, но не ценой крови невинных.

Когда орущие и вопящие бабы были выведены из дома, почти все с дитями на руках, без разбору, кто рабы, а кто из рода Жирных, я отдал последний приказ: