Я паркуюсь у старого дома на окраине. Забор покосился, яблони шумят на ветру. В окне горит свет — она меня ждет.

Я стучу в дверь. Она открывает почти сразу.

На Анне тот же темный свитер, в котором она была днем. Волосы растрепаны, глаза красные — плакала. В руках — старая тетрадь в кожаном переплете.

— Проходи, — говорит она хрипло. — Садись. Я прочитаю тебе.

Мы сидим на кухне. Старый стол, продавленные стулья, запах корицы и прошлого. Она открывает дневник и читает вслух. Про встречу на кладбище, про скворцов, про глаза как небо перед грозой. Про первый поцелуй, который пах дождем и жасмином. Про то, как он уехал, потому что выбрал дочь.

Я слушаю и чувствую, как внутри что-то ломается. Не я один — мы оба сломаны. Нас сломали до того, как мы родились. Наши отцы, наши матери, наш выбор.

— Твой отец, — шепчет Анна, закрывая дневник. — Почему он ушел от нее?

— Потому что он идиот, — говорю я. — Потому что боялся. Потому что выбрал ложь вместо любви. Как и я.

— Ты не выбирал ложь.

— Я выбирал вину. Это хуже.

Она смотрит на меня. В ее глазах — не жалость. Понимание.

— Что нам теперь делать? — спрашивает она.

— Узнать правду до конца. Отец обещал рассказать все завтра утром.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Да, — говорю я. — Ты должна это услышать.

Она кивает.

— Оставайся здесь, — говорит Анна. — На диване. Уже почти утро.

Я не спорю. Ложусь на продавленный диван в гостиной, рядом с зеркалом с трещиной. Она уходит в спальню.

Я долго не могу уснуть. Смотрю на зеркало, на свое отражение, разбитое на две половинки.

Такой я и есть. Расколотый. Нецелый.

Но, может быть, вместе мы сможем сложиться.

Анна.

Утром мы пьем чай на кухне. Молчим. Каждый думает о своем.

В десять звонит его отец.

— Приезжайте. Я жду.

Максим сбрасывает вызов и смотрит на меня.

— Ты готова?

— Нет, — говорю я. — Но поехали.

Дом Алексея стоит в часе езды от города. Деревня, тишина, старые сосны. Мы заходим внутрь. Пахнет книгами, табаком и одиночеством — так же, как в студии Максима.

Алексей сидит за столом. Старый, седой, с тяжелыми веками и шрамом над бровью. Он смотрит на меня, и я вижу — он узнает.

— Ты — Верочкина внучка, — говорит он тихо. — Та же линия скул. Те же глаза.

— Да, — отвечаю я. — Она умерла два года назад.

— Я знаю. Я был на ее похоронах. Стоял вдалеке. Не смог подойти.

— Почему?

— Потому что трус, — он усмехается горько. — Всегда был трусом.

Я сажусь напротив. Максим рядом.

— Зачем вы посылали нам сообщения? — спрашиваю я прямо.

Алексей поднимает брови.

— Я не посылал никаких сообщений.

— Но вы знаете, кто это делает?