интеллектуалов. 1. Мы призываем и отдельных граждан, и народные массы дать волю инстинктам наперекор всем репрессивным мерам – в том числе и репрессивному «разуму» буржуазного строя. 2. Великие ценности правящего класса (родина, семья, религия, школы, казармы, церкви, мечети и прочая гниль) нас просто смешат. Мы радостно мочимся на их могилах. 3. Мы плюём на родину, желая, чтобы она захлебнулась в смертных испарениях. Мы сражаемся с самой идеей родины, поднимая её на смех. Признавать свою родину значит оскорблять всё человечество. 4. Мы круглые сутки занимаемся диверсионной деятельностью. Мы пробуждаем садистские желания, направленные против всего устоявшегося, не только потому, что мы не приемлем этот новый навязанный нам каменный век, но прежде всего потому, что именно благодаря диверсии мы открываем новые измерения. 5. Мы отравляем интеллектуальную атмосферу эликсиром воображения, чтобы поэт самореализовался через историческое преобразование поэзии: а) из формы в материю, б) из простых слов, висящих на бумажных вешалках, в вожделенную плоть воображения, которую мы будем поглощать до тех пор, пока не растворится всё, что отделяет грёзы от реальности. Сюрреализм – это не что иное, как воплощение сюрреального. 6. Благодаря нашим усилиям мечети и улицы сотрясает скандал, когда скрываемое до сих пор половое влечение возвращается к телу и вспыхивает при каждой встрече. 7. Мы вызволяем язык из тюрем и с бирж капиталистического смятения. По всей очевидности, сегодняшний язык – вовсе не агитационный двигатель процесса социальной трансформации и не лексикон революционного воздействия, а всего лишь смиренный словарь защиты, втиснутый в чулан человеческого мозга с одной только целью: помочь человеку доказать своё беспрекословное подчинение законам нынешнего общества, то есть помочь ему в качестве адвоката на суде повседневной реальности (а вернее, угнетения). Сюрреализм беспощадно вмешивается в это жалкое действо, устраняя все препятствия на пути к «реальному функционированию мысли» (Андре Бретон). Когда пишем мы , наша память изрыгает этот язык из старого мира. Это игра, в которой наши рты учатся воссоздавать язык в пучине революции. * * * Наш сюрреализм несёт в себе разрушение так называемой «арабской родины». В этом мире мазохистского выживания сюрреализм становится напористым, поэтическим стилем жизни. Он – запретное пламя пролетариата, захлестнувшее мятежную зарю и наконец открывшее нам глаза на революционное мгновение: рассвет рабочих советов, отражающий жизнь,