социализме, ещё не разыграли свою карту вселенской гармонии. Когда поэтические поиски озаряют путь и планы революционного замысла, их вновь найденный, изобретённый язык, в том числе и в своих крайних проявлениях, формулируется так, чтобы жизнь, заключённая в их негодовании, приняла форму этого многосложного стихотворения, в котором между ними начинают протягиваться нити, составляющие ткань индивидуальных и коллективных отношений. Сюрреалистическое становление революции требует, чтобы наши критические разработки отражали опыт иной жизни. Коллективная деятельность, не настаивающая на обобществлении мысли сейчас больше, чем когда‑либо, приведёт к тому, что знак окажется долговечнее означаемого 1 и будет скован художественными и политическими клише. Наша борьба от постоянной бдительности до предполагаемых ею действий состоит в том, чтобы под влиянием желания ощущать мгновения, которые, подобно аналогонам, преобразуют реальность в самых её чувствительных разломах, расширяют их и выявляют утопию, которая начиная со своих истоков усвоена в сюрреализме. Непреходящее отвращение всемирной коллекции кровавых ошибок, скрытое или явное зрелище разложения целых сообществ, рассчитанное смакование картин ужаснейших массовых бедствий повсюду утверждают страх жизни, поддерживаемый заменителями, такими же мастурбаторными, как и труд, которого они стоили, повсюду отупляют даже самые проницательные умы, повсюду поддерживают иллюзию бессилия перед неизвестностью соотношений между совокупностью подавленных умонастроений и потенциалом всё ещё разрозненных восстаний, а из добродетелей призывают обращаться лишь к пессимизму, который окажется эффективен только в отдалённой перспективе. Огонь, который зажёгся на улицах Лос-Анджелеса 2 , восстание индейцев в Чьяпасе 3 , протест алжирских женщин 4 против фундаментализма, мужество Таслимы Насрин 5 , противостоящей отвратительной фетве, напоминают нам о том, как мы распоряжаемся своей свободой для того, чтобы однажды неизбежное запечатлелось в разлетающемся. От любви до поэзии, от поэзии до настоящей жизни, которая в том же порыве интегрирует их в повседневность, в том, что в них есть уникального и что – самого обычного, лежат ежедневные доказательства того, что мысль, побуждающая к действию, невозможна без действия, пробуждающего мысль. Какой бы упорной ни была борьба, мы призываем использовать в ней все возможности человека. Если нас чему‑то и научила история, которая ставит нас перед новым и неизведанным, перед внезапным призывом к воображению