его подстерегали на пути и чья подрывная сила блестяще показана, например, в «Андалузском псе» и «Золотом веке», были в значительной степени обусловлены рамками таких моральных ограничений, которые сегодня можно встретить лишь в кругах, где безраздельно властвует кастрационный религиозный обскурантизм (он, к сожалению, всё ещё процветает). Тем не менее в наших прогрессивных буржуазных обществах, где «сексуальные революции» заложили фундамент для сексуальности, целиком и полностью погрязшей в консюмеризме, желание сталкивается с новой угрозой. Подобно тому как трава, согласно легенде, переставала расти там, где проходил Аттила, перевод человеческих и общественных отношений в цифровую область ставит перед желанием и его объектом новую задачу, решение которой, возможно, будет иметь решающее значение, поскольку она посягает на устои, из которых исходит сияние желания: на внутренний мир. И действительно, на горизонте современности, переходящей к оцифровке всего, маячит мир, в котором желание не только отвратительным образом сводится к области потребностей. В нём теперь добровольно подчиняются приказам целого арсенала «умных» вещей: предполагается, что, обещая «сделать жизнь проще», они избавят нас и от обременительной необходимости думать и мечтать. Вдобавок к этому вторжению вещей и товаров, постоянно окружающих человека иллюзиями, тлетворная деятельность дематериализации тоже делает ставку на исчезновение чувственного опыта: от унификации воображаемого до посредничества в общественных отношениях, от превращения материи в виртуальные данные до идеологии трансгуманизма, от конкретизации языка до бинаризма. Всегда предшествующее нашим «желаниям», засилье «цифры» стремится буквально выхватить тела из жизни, одно за одним. Как следствие, под угрозой оказываются тайна любовного свидания, радости побега от обыденной действительности, тропинки любопытства, искра иррационального, проблеск исступления, бесцельные блуждания – то есть непосредственность приключения, которая и была солью человеческого существования на его пути к свободе. С тех пор в наших обществах оказывается бессмысленным рассматривать желание в категориях, отличных от бунта: как можно признавать реальность, пережитый опыт которой отмечен подавлением? Тем не менее, какой бы обманчивой и поддельной ни стала жизнь, навеки оторванная от нас же самих, она всё равно остаётся «предметом веры». Разве настоящая природа желания – не та, которая откроет человеку неизведанные горизонты расширенной реальности , где