потому, задавая в этой декларации нравственную позицию сюрреализма в настоящий момент и в данных обстоятельствах, мы подчёркиваем внешнее отличие и внутреннее единение всех наших действий и манифестаций – рассмотренные по отдельности и статично, они, возможно, не всегда раскрываются в своей истинной и целостной логической прогрессии. Сюрреализм представляет собой активное и деятельное сопоставление, очевидную координацию некоторых методов и учений, нарушающих сложившееся представление о мире, а также личных примеров отрицания существующего мироустройства и частного стремления к тотальному и бесповоротному самовыражению. Такое согласование не имеет ничего общего с требованием подгонки характеристик или с поиском формулы, разжёванной для всех и каждого: речь идёт о драматическом опосредовании и, в этом диалектическом «взаимопроникновении» противоположностей ( Durchdringung der Gegensätze 1 ), в подобной дедукции всех возможных последствий, – об изведении, безапелляционном и окончательном уничтожении огнём всего того, что не встраивается в механизм конкретного и вселенского становления. Мы неотрывно прикованы к несгибаемым рычагам этого механизма (возможно, те рычаги – мы сами или даже все люди на планете), затянуты в грозную и своенравную моральную машинерию становления, с каждым мгновением всё яснее осознающую свой динамический момент, – и каждой клеточкой нашей плоти обязаны неустанно отвечать на её таинственные и судьбоносные указания, которые не прощают и не отпускают. Все потенциальные формы нашего самовыражения, наших наваждений из этого и других миров, низвергающиеся в стальную пасть диалектики: от неукротимой пульсации бунта до неотвратной тяги к таинственно мерцающему слепому пятну ментальной сетчатки, где, растворяясь во вневременном, в конечном итоге сотрутся (и где уже исчезают сейчас) все противоречия, – являют собой лишь разные воплощения этой потребности ответить . Скрежет зубовный, отвращение и длинные белые перчатки. Испытывать тошноту и отрицать – человечество, трагически обманутое, стреноженное падшей, предлагающей себя на каждом углу мыслью и ангельским лицемерием формул-шор («царство моё не от мира сего», её одной достаточно, чтобы заклеймить гнусность приторговывающих духом), тянет за собой карнавальную повозку-катафалк, а вокруг неё ливрейные марионетки и учёные таксы припрыгивают под звуки баюкающей музыки, призванной оглушить и отупить нас, чтобы мы не разглядели в этом натужно триумфальном пёстром кортеже похороны эпохи, давно умершей