В его взгляде чувствовалась гордость и высокомерие. Наверное, мало кто из игроков способен столько заработать.

Хотя если посчитать, то это средняя зарплата инженера или учёного за те же три года. Странные люди эти игроки.

— А разве можно такую большую ставку делать на тотализаторе?

— На ипподромном, в кассе нельзя. А у бумеров можно любую, хоть сто тысяч.

Теперь я недоверчиво косился на него.

— Разве такое бывает?

— Я сам никогда не видел, но слышал.

— И что? Твоя же комбинация не сыграла, раз ты всё так прекрасно умеешь считать?

Он снова стал опускать глаза. Видно, что тот проигрыш висел тяжёлым грузом на его математической профессиональной гордыне.

— Наездника сменили, вот и проиграл.

— Как же так? Ты ж сам говорил, что если меняют, то не ставишь?

— Теперь только такое правило, а раньше эта лошадь за три сезона ни одной скачки не проиграла. Наездник тоже отличный, порядочный, ни в чём таком раньше замечен не был.

— И что же в итоге?

— Шансы у меня были девяносто восьми процентные. Если посадить на лошадь меня и привязать к седлу и стременам, она всё равно первой пришла бы. А я верхом ездить совсем не умею. Но кто знал, что наездник будет её придерживать.

— Понятно, развели тебя, как школьника?

— Получается так.

— А сколько в долг брал?

— Сто рублей.

— Проиграл?

Он обречённо кивнул.

— И тоже наездник придерживал?

— Нет. Я просто как будто потерял самоконтроль. Веру в свои мозги. Ставил на эмоциях, как тотошник. Когда проигрываешь всё, что у тебя есть, сложно сдерживать эмоции и включать разум.

— То есть получается, что ты до сих пор, как тотошник на эмоциях продолжаешь ехать? Иначе зачем поджигал вагончик с людьми?

— Ну что ты заладил, я же сказал, что посмотрел и никого там не увидел. Никто же не погиб!

— Ну спасибо тебе, комбинатор, за то, что так великодушно подарил жизнь и лишил двух человек жилья.

— Да ты прав, могло произойти страшное, я бы себе никогда не простил. Прости меня.

— Как они выглядели, эти двое? Рост, возраст, приметы какие-нибудь?

— Не знаю, — он задумался, — с юга они. С акцентом говорили.

— Грузины?

— Грузины или армяне, я не разбираюсь. Но да, откуда-то оттуда. Как же город, — он поднял на меня глаза, — я не ездил, там гонки проходят.

— Кутаиси?

— Точно!

Я долго смотрел на него, пытаясь понять, может ли он перепутать или вешать мне лапшу?

— Да, наверно, грузины. Только я тебя прошу — не сдавай меня ментам. А пожить можете у меня, сколько захотите. Я на Новослободской живу. У меня три комнаты. Из них одна свободна.

— Я же говорю — богатенький Буратино.

— В одной комнате я, в другой живёт папа. У меня отец тяжело болен. Болезнь Паркинсона, лекарства стоят бешеных денег. Он без меня не выживет.