мабр-р-р-р-р [74] , толукути memeza мама

Она убирается в спальне, когда находит компакт-диск в открытке среди книг — в страшненькой самодельной штучке, расписанной красными и белыми сердечками. Она смеется, вспоминая день, когда сделала открытку на день рождения Симисо после того, как проела все деньги, отложенные на покупку в магазине. Диск без надписи, и она не знает, есть ли на нем что-то. Несет его в гостиную, благодарная, что на тележке под окном все еще гордо стоит древний CD-проигрыватель, как драгоценная реликвия: Симисо — из того поколения, которое просто не расстается с вещами, сколькими бы смертями те уже не умерли. Судьба включает систему, открывает плеер, с силой дует, чтобы внутри не осталось пыли. Вставляет диск, толкает, чтобы он задвинулся, и нажимает «плей».

Она не готова к голосу, что хлещет из реликвии, словно водопад. Ее отбрасывает, и она падает на диван, прижатая могучей силой воды, и сидит, толукути тонет в голосе Бренды Фасси[75] , тонет в песне Memeza — это тоже плач из-за пропажи матери, — тонет в прошлом, тонет в настоящем, заполненном отсутствием матери, тонет в будущем, которое, знает она, будет все той кровавой рекой растоптанных надежд, как и уродливое прошлое. Толукути прошлое. Тонет, но не уходит на дно, нет. Потому что голос Бренды Фасси поднимает к безопасности и ставит на твердую почву, звенит, звенит и не прекращает звенеть, пока коза не понимает, что голос звучит уже не из реликвии, а откуда-то еще, и это «откуда-то еще» на самом деле ее горло.

Ты все еще поешь, Судьба, когда открываешь дверь и выходишь, толукути даже паришь — ведь по твоему телу, твоим движениям непохоже, что ты идешь, причем по своей воле. И твой голос, Судьба, толукути столь сокрушительно горестный, что отдается в нутре Герцогини, и товарища Безпромаха, и Матери Божьей, и НаДуми, и миссис Фири, и МаНкалы, и НаЛюбви, и НаГугу, и Май Танаки, и Сарудзаи, и Сонени, и соседок твоей матери, и они выходят из домов, как в трансе, да, толукути бросают все дела, хотят или нет, — твой голос не дает им ни времени, ни выбора, ни разрешения.

И они следуют за голосом до самого дома на углу, входят в калитку, и собираются на дворе со слезами на глазах и схватившись за сердце, и смотрят, как ты поешь, Судьба, да, толукути стоят со слезами на глазах и схватившись за сердце и смотрят, как ты поешь, Судьба, стоят со слезами на глазах и схватившись за сердце и смотрят, как ты поешь, и поешь, и поешь, и поешь, и поешь — толукути поешь поешь поешь поешь поешь поешь поешь, — пока, наконец, когда уже кажется, что само небо треснет от звука твоего голоса, ты вдруг не затихаешь. Никто не готов к эпичным рекам после пения — словно где-то внутри тебя прорвало плотину, Судьба. Толукути слезы хлещут. Льются. Струятся. И все же пусть льются, да, толукути плачь, Судьба, ты, вернувшаяся дочь Симисо, ты, обманутое и сломленное дитя Джидады, плачь, просто плачь. Толукути плачь.