— Ты говорил «потому что».

— Да, потому что. И нет, я не вру, это вся правда как есть. И я тебе говорю, Судьба, если б ты знала, как себя чувствовала Симисо, через что она прошла по твоей милости вдобавок к тому, что вырастила тебя, ты бы подумала дважды. Если бы только дети понимали! — говорит СаМаМо.

Судьба слишком ошарашена неожиданным упреком и почти не слышит, как НаМаМо извиняется за мужа и советует уходить.

— Иначе он не замолчит, но, пожалуйста, не обращай внимания, это возраст говорит, дитя мое, он теперь не всегда в себе, — говорит НаМаМо и машет Судьбе, которая и так уже уходит, уязвленная, изо всех сил сдерживая слезы.

В конце улицы она поворачивает налево, к старой дороге Нгубентша — самому быстрому пути к дому матери. Ей слишком больно, слишком тяжело от отсутствия Симисо, чтобы гулять дальше.

защитный механизм

Позже она набрасывается на дом матери, толукути вычищает его сверху донизу, потому что всегда справлялась с болью уборкой. Съежился от возраста дом-коробочка, слиняла на стенах некогда живая краска, разбитое окно заменили толстым прозрачным пластиком, в кухонном шкафу не хватает ящика, стол качается на ножках, вся мебель на разных стадиях обветшания. Но Судьбу утешает, что дом тот же, мебель та же, что и в детстве, — они придают этому месту привязывающее ощущение знакомости. Поэтому она благодарна старому столу из красного дерева на шесть мест, стеклянному шкафу с драгоценным фарфором, низкому журнальному столику и тумбочкам, гардеробу в ее комнате, широкой кровати с изголовьем из металла и дерева — одну ножку уже сменила стопка кирпичей, — своему школьному сундуку.

Благодарна она и целой галерее на стене в гостиной, которую Симисо увешала ее выцветшими фотографиями на разных этапах жизни, — так думает коза, с комом в горле разглядывая старые снимки. Это ты, Судьба, в младенчестве — крепко спишь в коляске в тени персикового дерева. А вот ты на животике — учишься ползать, улыбаешься всеми двумя нижними зубами. А вот бежишь за велосипедом почтальона. А вот ты в фиолетовой форме яслей — стоишь на шине бело-красного фургона мороженщика «Дейриборд». А вот ты в форме первоклассницы. А вот снова ты — играешь в семью, подаешь закуски в крышечках кока-колы: кусочки гуавы, персиков, магавуве и мпупулване, с помидорами и шпинатом, краденными из огорода твоей соседки НаБонги, а твой муж понарошку, Нкане, и вторая жена, Дестелия, сидят на капотах его кирпичных машин. И смотри, вот ты несколько лет спустя — показываешь приз на церемонии: в началке ты всегда была первой по английскому и ндебеле. Вот ты лежишь на полу гостиной МаДаву — смотришь «Тарзана» на самом первом телевизоре во всем квартале. Вот ты и твоя лучшая подруга Тандекиле Мойо — вы не родственницы, но вместе выглядели как две ягодицы; попробуй различи. А вот ты через несколько лет, в седьмом классе, с Тандекиле, Тикаэвой Мазарире, Шелли Кунене, Нонкеба Макелени и Сандрой Гватидзо на экскурсии в Матопо, — смотрите на могилу Сесила Джона Роудса. Вот ты на общей фотографии с принцессой Дианой, когда она посещала вашу школу. Вот ты в «день без формы» — со стрижкой площадкой, улыбаешься заляпанной помадой улыбкой, в своей любимой вискозной рубашке и брюках палаццо. Вот ты в первый год твоих месячных — в этот год друзья прозвали тебя Черной Вдовой, потому что ты всегда носила черное, потому что верила, что, как ни старайся, все равно будет видно и стыдно. И смотри, вот ты разодетая для выпускного вечера, где тебя впервые поцеловал Нкане. А вот ты через несколько лет — заканчиваешь университет. Вот ты на своем первом политическом митинге, где слушала покойного лидера-основателя Оппозиционной партии, хоть мать тебе и запретила — и ты сама не знаешь почему, — иметь дело с политикой.