непригодная для жизни земля

Нет, она приехала не только за Симисо, хотя, учитывая ситуацию, все равно рада вернуться. И благоразумие тут ни при чем. Она просто вернулась, потому что страна, куда она сбежала, как и та, откуда она сбежала, не стала прибежищем.

Толукути после многих лет в изгнании, самовнушения, что в чужой земле и царский сын — никто, самовнушения, что и лев, голодая, ест траву, она таки обратилась носом к той самой стране, к которой повернулась спиной, куда поклялась никогда не ступать копытом. Унизительно ли, Судьба, возвращаться вот так, зная, что не вернулась бы никогда, если бы смогла жить в другом месте? «Неужели в этом все дело», — думает она, оглушенная — и не в первый раз — мыслью о том, что и правда вернулась в Джидаду, мыслью, что сбежала, только чтобы ее сплюнули обратно на эту землю.

говорит возраст

Она идет через парк Ухуру, где раньше встречались молодые парочки Лозикейи ради пышной лужайки, роскошных деревьев, цветов всех красок и фотографов с громоздкими камерами, бравших по десять долларов за фотографию. Теперь, десять лет спустя, нет уже пышной лужайки, и нет уже красочных цветов, и нет уже парочек, и нет уже фотографов. В конце парка она недолго идет по гудронной дороге, проходит мимо жилищной конторы по соседству с молодежным центром. Мимо заброшенной автобусной остановки. Мимо церкви Братства во Христе. Мимо голубого домика под огромной гуавой, где злобная бабуля-овца, возможно ожесточившись из-за своей беззубости, предпочитала видеть, как ее гуава зреет нетронутой, пока не попадает и не сгниет, а молодежь Лозикейи совершенствовалась в профессиональном разорении дерева раньше, чем фрукты успеют созреть.

— Хаву, если это не сама Судьба?! — И Судьба, застигнутая врасплох глубоким голосом, раздавшимся как гром среди ясного неба, как глас Божий, вздрагивает, озирается, пока не догадывается, что он доносится из-за густой вечнозеленой изгороди слева.

Она шла уже несколько часов, и задерживаться для беседы — последнее, чего ей хочется.

— Эй, дитя Симисо Кумало, подойди-ка! — В паре шагов впереди из узкой калитки выходит баран в выцветшем комбинезоне и кепке «Арсенал», закрывает за собой и смотрит на Судьбу с яркой улыбкой.

Она медленно подходит, копаясь в памяти, кто бы это мог быть. Толукути не находит ничего.

— И в самом деле ты, дочурка, посмотрите-ка, как выросла, йей! Уже целая женщина! Когда видел тебя в последний раз, ты была вот такой! — Старый баран, посмеиваясь, показывает копытом.

Она смотрит в ответ пустыми глазами.

— Хочешь сказать, забыла? — спрашивает он, скривившись в притворном огорчении. Не успевает она кивнуть, старый баран трясет калитку и вопит: