6. Толукути дерево рождает пепел

Не знаю, что в тот день на меня нашло. Потому что после нашей встречи я, как обычно, собиралась домой, чтобы вернуться раньше, чем кто-нибудь заметит мое отсутствие. Особенно мать. Твоя бабушка в течение всего времени, сколько я была беременна, звала меня зудохвосткой — и смирилась вроде бы, только увидев, как меня и тебя безоговорочно принял твой дедушка. Но не думаю, что смирилась ради меня, — больше ради отца. И себя. Чтобы сохранить мир в семье. И я видела: разочарование и стыд из-за меня так никуда и не делись. Она была известной проповедницей, уважаемой прихожанкой церкви Братства во Христе, известной тогда в округе — в нее ходили почти все, — и заседала в нескольких престижных комитетах. Поэтому моя ранняя беременность точно отразилась на ней скверно, заявляла всему миру, что она никудышная мать, мешала ходить в церковь с высоко поднятой головой. И даже после возвращения отца и после того, как наши отношения стали сносными, я всегда чувствовала ее осуждение, уже сгустившееся в презрение. Мне не надо было объяснять, что мать не простила обиды — из-за моей распущенности, из-за того, кем я выросла, несмотря на, как она говорила, ее пример, ее учение. Но все-таки на сей раз я хотела быть лучше.

7. «Дикондо»: толукути песнь ужаса

И потому можешь представить мой ужас, когда утром понедельника 18 апреля 1983 года я открыла глаза и обнаружила, что все еще лежу на полу любовного гнездышка за несколько минут до десяти утра — когда уже давно должна была приступить к делам, когда уже давно встала вся семья. Я задремала после ухода Кефаса — и проспала! Первым порывом было выплакать все глаза. От сожаления, от стыда. Но, конечно, сколько ни рыдай в той пещере, делать было нечего; оставалось просто собраться, пойти домой и встретиться с твоей бабушкой. И дедушкой — я знала, что, хоть он защищал меня от осуждения матери, теперь и он не порадуется моему поведению.

И вот я шла домой в полном унынии, стискивая маленький пакет с подарками Кефаса и репетируя, что скажу в свою защиту. Я находилась на полпути, шла вдоль забора у начальной школы Прогресса. Наверное, так бы и прошла, не заметив ничего необычного, если бы не странное пение — нестройное и, не знаю, какое-то неправильное. Чем больше я слушала, тем больше становилось ясно, что поют в панике, в ужасе. Судя по всему, ученики пытались — и с большим трудом — спеть песню на языке шона; я не понимала слов, но узнала ее, слышала по радио. Громче всего звучало повторявшееся слово «Дикондо». Если честно, я не знала никого в округе, кто бы хорошо знал шона, поэтому это показалось странным, тем более из-за страдания в голосах.